NERV

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ


ХОД КРОТОМ

Сообщений 301 страница 310 из 629

301

КоТ Гомель написал(а):

ИМЕННО!!! Вот и ломайте голову, как это и зачем проделано.

Мягкая сила в жёсткой :D

===============================

Т-12 написал(а):

А ещё можно прокопать канал под Проливом и наводнить Британию бомбистами.


Интереснее было бы вот так:

"А ещё можно прокопать тоннель под Каналом, пустить по нему поезд и наводнить Британию бомбистами"

Отредактировано Нумминорих Кута (15-09-2019 07:28:25)

+6

302

Нумминорих Кута
Да, сразу после погибшей в воздушном бою подводной лодки над Саутгемптоном.

+1

303

DzenPofigist написал(а):

Будет номер, если запросит Григорьев именно что Татьяну. Можно будет параллельно приключенческую интригу затянуть. Венька вроде как выжил, так что может пойти спасать свою любовь из лап головореза. И пофиг уже на политику. Впрочем, княжна оказалась не дура, может и  сама себя спасти)))

А ещё не забываем о "чёрной записной книжечке", подаренной Корабельщиком.
Да, такую же он дал и Нестору Ивановичу, со словами (передаю не дословно, но близко к смыслу): "Если что, звоните. Многого не обещаю, но помогу чем смогу".
Так что "вписаться" за царевну (с приставкой "экс-") при необходимости сможет и Корабельщик (если таковое будет в его интересах).

+1

304

Т-12 написал(а):

Но прозвище-то для пропаганды хорошее.
И плакаты с презренной Джа-Джа крысоящерицей, кою обезглавливает Будённый.
Левой рукой.

   А как можно министерству пропаганды... наркомату информатики развернуться! Плакаты в стиле Кукрыниксов, в каких-нибудь "Окнах РОСТА", лубки/комиксы в газетах и листовках: "Буденный против зловещих мертвецов" или "Краском против Сил Зла"; аллюзии с Алым Знаменем с сияющей Золотой Звездой - против черных знамен с "мёртвой головой"; орды разлагающихся-обледенелых мертвецов, жаждущих умертвить всё живое (в стиле голливудской "Армии Тьмы"); Тёмный Властелин, увешанный мистическими амулетами и с шашкой, покрытой "Тёмными Рунами" - против Краскома с киборгизованой тех-мех-рукой и плазмошашкой. ;)

P.S.

Т-12 написал(а):

КоТ Гомель написал(а):
Тем самым, наше внимание отвращается от воздушной версии и упорно направляется на морскую.

А ещё можно прокопать канал под Проливом и наводнить Британию бомбистами.

   Действительно, при прочтении "записки" создается впечатление, что основная тема "а был ли мальчик", при том, что изначально присутствие "Алого Линкора" признавалось фактом с кучей свидетелей! Словно не разведчик пишет, а чиновник средьнего пошиба, старающийся заболтать тему, утопить в "версиях".

Отредактировано KodeWolF (15-09-2019 21:03:54)

+1

305

KodeWolF
Тогда надо как-то объяснить широкой общественности, почему относительно союзный батька Махно выглядит почти так же дико как убиённый Мама-Мамонтов.

И товарищ КоТ, как раз в искажении фамилии на одну буковку направляющая рука Троцкого вовсе необязательна - Чапай, который стал Чапаев, подтвердит :)

KodeWolF написал(а):

Словно не разведчик пишет, а чиновник средьнего пошиба, старающийся заболтать тему, утопить в "версиях".

Ага.
Поэтому Черчилль его выпрямит, высушит...

0

306

Т-12 написал(а):

KodeWolF
Тогда надо как-то объяснить широкой общественности, почему относительно союзный батька Махно выглядит почти так же дико как убиённый Мама-Мамонтов.


Это наш сукин сын (с) и ниипетЪ

И товарищ КоТ, как раз в искажении фамилии на одну буковку направляющая рука Троцкого вовсе необязательна - Чапай, который стал Чапаев, подтвердит


Но про Мамонта именно Давыдович клешню приложил

Ага.
Поэтому Черчилль его выпрямит, высушит...


Ви таки удивитесь, но в мемуарах приводятся перлы и перловее. Конкретно это перепиленная записка по вопросам флотского вооружения от небезызвестного Фишера не менее небезызвестному Асквитту, вот только ссылку не дам, я в свое время не записал, а теперь хз где она. М.б.warspot, или даже еще бумажный Моделист-Конструктор, там была такая "Морская коллекция"

+2

307

КоТ Гомель написал(а):

Это наш сукин сын (с) и ниипетЪ

Да, но картинку облагораживающую вынь да полож.

Но так, чтобы не вышло как с бревном - на фоне Будённого с смоллетовской гиперсаблей и Чапаева-терминатора (инопланетянин с Луны уже свалился, кстати) Махно-характерник с шаманским бубном, на бубне добрый смайлик круче выглядеть не долженЪ.
Потому как хоть и наш, но сукинсын.

КоТ Гомель написал(а):

Но про Мамонта именно Давыдович клешню приложил

Приложит кто-нибудь другой, делов-то. Клерки правят государством. Лёгкое движение руки типографа и не то что фамилию - пол можно сменить. О чем утром в газетах вся страна и прочтёт. Что навеки войдёт в анналы анекдотов, а поворачивать взад уж поздно.
И за этот номер "Правды" в будущем будут побоища коллекционеров с музеями.

КоТ Гомель написал(а):

Ви таки удивитесь, но в мемуарах приводятся перлы и перловее.

Я таки знаю, но и ситуация-то особого порядка.
Сушить "комиссию мистера Грина" будут не за форму, а за содержание. Но по всей форме!

+3

308

КоТ Гомель написал(а):

еще бумажный Моделист-Конструктор, там была такая "Морская коллекция"

Помню, помню :) Жаль, я не интересовался тогда этими вещами.

0

309

ВНИМАНИЕ

Текст откорректирован по итогам обсуждения

В основном, добавлены абзацы с разъяснением непонятных мест

--------------------------------------------------------------------------------------

Вот, а потом как пошли к той фотографии подписи придумывать. Самое простое, хоть и для Чернова обидное: “Коммунистическая мощь против эсеровской немощи”. Затем уже с подтекстом: “Анархист выбрасывает на свалку истории коммуниста и эсера.” И, разумеется: “Как один матрос двух политиков поднимал”, с отсылкой к Салтыкову нашему Щедрину. Салтыков-Щедрин, если кто не знает, служил родной стране в должности царского вице-губернатора. Сказка “Как один мужик двух генералов прокормил” у него вполне себе с натуры писана.

И теперь я знаю, с какой.

А уж когда газета попала в белогвардейский Крым...

***

Газета попала в Крым под самый занавес неожиданно затянувшейся теплой осени. Обыкновенно в Крыму начало ноября уже слякоть и холодный дождь, а вот в этом году нагревшееся море долго не впускало зиму на Южный Берег. Высоко в горах, на плоской степи - а есть в Крыму и степь, населенная татарами, от века бравшими рабов с Руси, нынче же данниками Белого Царя - так вот, высоко на плоскогорье, на крымской яйле, уже лежал снег. Овечки жались плотнее в белые облака, и невысокие коники татарской породы привычно гребли снег копытами в поисках серо-желтой травы.

На узкой полосе между горами и морем осень - лучшее время. Уже нет летней жары, еще не настал промозглый зимний холод. Урожай - большой или малый - пока не проеден. Шторма пока не мешают ловить рыбу. Живи да радуйся!

Во дворце семьи Романовых, в Ливадии, на волне радости устроили Осенний Бал. Оптимисты видели в нем залог неминуемого грядущего возрождения; пессимисты желчно советовали всем посетить бал, чтобы посмотреть на обломки “России, которую мы потеряли”. Скоро-де и того не останется. Но большая часть участников собралась просто, выбросив хоть на день из головы траур и горе, вдохнуть полной грудью высокого неба, сладкого ветра с винодельческих усадеб, морской свежести. Хотя бы раз ощутить себя - живым. Не картонкой с надписью “Белогвардеец” или там “Буржуй”, не статским советником рухнувшей державы, не винтиком и не песчинкой - а просто человеком. Просто Вениамином Павловичем Смоленцевым; страшно сказать - и не сыном угрюмого Павла-старовера, самим собой.

Не одобрил бы батя Венькин выбор. “Не по себе осинку рубишь”. Сказано-отрезано, просить бесполезно. А и то: поживи в тайге, выучишься молчать по году. Зимой - чтобы не разбудить Хозяина, летом - чтобы не накликать его же.

Поступая супротивно батькиной воле, даже здесь и сейчас, в тысячах верст от родного дома, Вениамин испытывал страшное чувство: словно бы своими руками отсекает невидимый канат; а лодка уж пляшет, потому как ветер с Ледовитого прет по Енисею, гонит волну резкую, крутую, встречную. И грести теперь без отцовской помощи, без родительского благословения, в гольном одиночестве.

Второе страшное чувство Вениамин испытывал, понимая: а ведь без революции ничего бы не случилось. Ни заговора, ни перестрелки под стенами дома Редикорцева. (Что жуликоватый золотопромышленник, что незадачливый железнодорожный инженер не прожили в том чертовом доме настолько долго, чтобы старожилы города называли дом хотя бы в мыслях - Ипатьевским.)

Да что там перестрелка, что погоня и потом невозможный полет в белое беспощадное солнце! Стихи о полете Вениамин пока никому не показывал. Все - только приложение к главному.

Без революции студент, сын сибирского старовера, не мог бы посмотреть на великую княжну из дома Романовых. Не говоря уж - танцевать с ней на Осеннем Балу в царском дворце, в Ливадии. Хорошо еще, что вальсу Венька обучился получше медведя. Ореол заговорщика-освободителя пока что спасал его от оскорблений проигравших офицеров. По причине проигрыша офицеры все были злее манчжурского шершня. А у манчжурского шершня жало в третью долю дюйма. На французские меры, кои, по слухам, вводили в Москве большевики - восемь миллиметров.

Никто из уехавших в Крым не называл оставленную под большевиками землю Россией. Россия вот она. Вот они, потомки лучших родов, и сам царь здесь, и наследники здесь. И великие князья, царские братья. И верные воины России. Даже с Дона и Новочеркасска, даже с Кавказа, говорили, прибыли казаки Терской линии. Выгружались из пузатых судов, тащили за уздечки косматых лошадей горцы, не предавшие Белого Царя, коему присягали еще их предки во времена Шамиля. Кстати, во времена Шамиля наместник Воронцов управлял Кавказом именно из Крыма, вон там, дальше к югу, отсюда не видать, его дворец. Так и зовется - Воронцовский. В том дворце ставка Деникина, после долгих споров и ругани выбранного-таки Правителем Юга России.

Верховным Правителем пришлось признать Колчака - хотя бравый адмирал и успел было присягнуть на верность англичанам, но ему то в укор не поставили. Хоть с чертом, лишь бы против большевиков!

К сожалению, сами англичане повели себя не вполне достойно джентльменов. Сперва отказались принять Николая Романова с семьей, ссылаясь на войну - что и привело семейство Романовых в проклятый дом, социалистам на расправу. Затем просвещенные мореплаватели, напротив, пригласили к себе Антона Ивановича Деникина, пообещав ему безопасность от большевиков - но взамен потребовали прекратить борьбу с этими последними. Дескать, сидите в Крыму тихонько, радуйтесь крошкам, что вам красные со стола скинули.

Да ведь если не принять никаких мер, то всю Россию, попущением Божиим стиснутую в Крыму словно бы винодельческим прессом, попросту кормить нечем станет! Уже к весне!

Второй тур вальса Венька танцевал... Кажется, с девушкой - думал он только о Татьяне, и видел внутренним взором ее одну. Какие там потолки, какая там каменная резьба-позолота! Танцевал бы что под сводами, что на зеленой траве. Да хоть и на осенней грязи! Последнее даже лучше: повод на руки поднять и так носить; а уж раскисшею дорогой не сибиряка пугать!

От последнего тура студент ретировался на высокий каменный балкон, раскрытый в море. Море здесь ощущалось повсюду: даже в сумрачных романтических гротах, даже за частоколом высоких воинов-платанов, за неохотным шелестом еще не сбросивших листву кипарисов - Венька-сибиряк не знал, что кипарис вовсе листа не сбрасывает - ощущалось присутствие моря, словно бы слышался скрип уключин аргонавтов.

Глядя поверх золотых вершин Ливадийского Парка, Венька оправил одежду, продышался, ощутил себя Вениамином Павловичем, принял для храбрости преизрядный глоток свежего ветра, и двинул, наконец, объясняться.

Татьяну студент обнаружил на каменной скамье террасы, за углом дворца, в кругу щебечущих подружек.  Услышал обрывок фразы:

- ... А я-то думала, все! За Петродворцом жизни нет! Одни бабки-ёжки из Пушкина, да лесовики до самой Греции. В Греции немножко Парфенон, чуть-чуть Байрон - и снова дичь да глушь...

Татьяна рассеяно улыбалась то одной, то второй собеседнице, что-то говорила. При виде студента, однако, сразу же поднялась и велела:

- Оставьте нас!

Подружки с понимающим хихиканьем брызнули на все стороны. “Чисто тебе бурундуки,” - с внезапным недовольством подумал Вениамин.

А потом увидел на скамье возле Татьяны ту чертову газету и мигом снова превратился в Веньку, разом лишившись так трудно собранной уверенности.

- Татьяна... Николаевна... Я хотел бы...

Татьяна подняла газету с большим фотоснимком на развороте. Матрос-анархист, симпатию к коему приписывала Татьяне молва, без особеного усилия держал на вытянутых вверх руках бревно. По спокойному лицу матроса Венька видел, что соперник вовсе не надсаживается, несмотря на пару каких-то социалистов, уцепившихся за оба отруба и поднятых вместе с лесиной на добрый аршин в воздух.

- Вы тоже будете меня ревновать? - спросила Татьяна безо всякого чувства, отбрасывая газету на скамейку... Вот, понял Венька, точно как мать говорила отцу: “Снова вы, Павел Акинфиевич, пьяны домой ворочаетесь.”

И от этого внезапно развеселился. Рыси не трусил, ледохода на Енисее не трусил, а перед какой-то девчонкой руки дрожат? Хоть она и царского рода, да сам-то Вениамин рода сибирского; посчитать предков - еще поглядим, чей корень чище!

- Что вы, Татьяна Николаевна. Чувства мои к вам вы и так знаете; ну да я объявляю гласно, что люблю вас. А уж вы сами решайте, кого выбрать.

Вениамин Павлович развел руки, как бы заключая в них голубой солнечный простор над морем. Легко вышли слова; репетировал - не мог произнести, а тут как по маслу.

Татьяна неожиданно улыбнулась:

- Да что тут выбирать, Вениамин Павлович. Как вы говорите открыто, так и я скажу без экивоков, в современном духе эмансипе. Готовы?

Венька улыбнулся тоже, как улыбался ему на охоте брат:

- Стреляйте!

- Выберу вас, если вы в поход не пойдете. А пойдете - тут не обессудьте, слово мое не камень. Вылетело - не поднимешь.

Венька так и сел! Прямо на расстеленную газету, придавив неназываемой частью тела морду чертова матроса.

- Но... Татьяна Николаевна, вы же третьего дня вдохновляли на поход этих... Гусар, и там какой-то поручик, и юнкера... Им вы говорили прямо противоположное! Как же так?

Татьяна Николаевна поднялась, протянула руку:

- Проводите меня вон туда, на площадку. Там нас не подслушают.

Зато все увидят, подумал Вениамин Павлович; а Венька сказал: и черт с ними! Пускай все завидуют. Подумаешь, дуэль - под стенами Редикорцева дома в меня таких дуэлистов три десятка палили. Ништо!

Вышли в полукруглый рондель, вознесенный каменным основанием высоко над золотым и багряным Ливадийским парком, для лучшего вида на море. Ах, вид в самом деле открывался превосходный! Белые платочки рыбацких лодок, синева-синева, отражение ясного высокого неба, скорого полнолуния; разве что полдень сейчас, неожиданно теплый осенний полдень.

- Вениамин Павлович, кем вы себя видите в Крыму... Скажем, лет через пять? - Татьяна осведомилась настолько напряженным голосом, что студент сразу заподозрил подвох. К счастью, девушка тоже волновалась и не стала томить ожиданием:

- Все эти... Гусары, поручики, юнкера... Не разумеют, что их горячность лишь повредит. Они все думают, что влюблены в меня. И все мысленно видят себя как бы сбоку, этакой, знаете, картинкой. На сей картинке все они в седлах, поражают большевиков. А дальше что? Вот вы на кого учились?

- На инженера-мостовика.

- Стало быть, можете строить. Пусть не в Крыму, но где-то еще. А что делать всем этим воякам? Потом, после похода?

- Вы не верите в нашу победу?

- Ни на волос. Вслед за молвой вы считаете моей симпатией матроса-анархиста. Лизонька Бецкая, помнится, даже хвалила меня за выбор: при новой-де власти надо устраиваться. Что же, - девушка вынула записную книжечку с вставленным в обложку черным зеркальцем, - вот мой разговор с ним. Он многое расставил по местам. Обещаю, что после помолвки мы всю беседу вместе прослушаем. Недосказанность хороша в меру.

- Но помолвка...

- Исключительно в том случае, когда вы не пойдете в поход.

- Но мои друзья посчитают меня трусом.

- Вениамин Павлович... Я все же попробую объяснить вам, прежде чем пускать в ход извечное женское: “они или я”. Новому Крыму, так или иначе - быть. А в том Крыму один толковый инженер-созидатель ценнее десятка мальчишек с пистолетиками. Ценнее настолько, что мне для вас не жалко себя, понимаете?

- По... Понимаю.

- Увы, вряд ли. У меня, кроме себя самой, ничего и нет.

Замолчав, Татьяна долго всматривалась в рыбачьи лодочки. Расшитый бисером наряд боярышни сверкал в полуденных лучах, отлично подходя к грубой каменной кладке. Меч бы мне, шелом - полушуткой подумал Венька, и не сказал ни слова. Хватит вычищенного костюма. Симферопольский еврей, услыхав, что юноша собирается объясниться с предметом любви, заштопал брюки вовсе незаметно, а залоснившиеся локти портновским волшебством распарил и выгладил, и взял всего-то целковый. Последний Венькин целковый, доживший от Екатеринбурга до самой Ливадии.

Так что штиблеты Венька вычистил сам. Тут, на любой набережной, первый же мальчишка-чистильщик избавил бы студента от возни с ваксой за сущие копейки, но Вениамину почему-то показалось неприятным выглядеть еще одним “барином”.

Слова Татьяны расставили все по местам, и Венька прекрасно понял - почему.

Будущее!

Любая война закончится. И, к сожалению, Вениамин Павлович прекрасно знал, что именно эта война закончится не их победой. Что именно эта боярышня уже завтра снимет жемчуга и пойдет печь хлеб, и продавать булки на той же набережной, где в ряд стоят мальчишки-чистильщики и крикливые тетки из рыбацких поселков.

Чего там такого уж важного внесено по слову Корабельщика в черную записную книжечку, под зеркальце-обложку, студент пока не знал. Но видел прекрасно, что народ - в Екатеринбурге, да и тут, в Крыму - царя назад не желает.

Ничто не оскорбляет человека больше, чем справедливость. Нет большей горечи, нежели понимать: именно вот эта мелочь и есть все, чего ты на самом деле достоин. Россию тебе? Один раз уже попробовал! Теперь сиди в Крыму смирно!

Вениамин Павлович вздохнул и тоже долго смотрел на вечное море, помнившее римлян, Митридата и генуэцев; турецкие галеры-каторги, казацкие чайки, парусники Ушакова и английскую эскадру под Севастополем, болгарских контрабандистов и немецкий рейдер “Гебен”.

- Татьяна Николаевна, - осторожно сказал парень, - позвольте тогда и мне говорить прямо.

Девушка посмотрела на собеседника; серые глаза в таком свете показались Веньке голубыми, редкого оттенка Бийских изумрудов.

- Вам же известно, что англичане и французы больше не посылают и не пошлют нам военного снаряжения?

Татьяна молча кивнула.

- Поход - наш единственный шанс переломить ситуацию. Если для России вообще имеется путь к спасению - так вот он, в наших руках. До весны остатки снаряжения разворуют и продадут все тем же большевикам или степным анархистам Гуляй-Польской республики. Патроны израсходуют на Перекопе так или иначе. Лошадей от бескормицы забьют на мясо. Все очень просто. Сейчас - или никогда.

Татьяна повернулась к парню, обеими руками взяла за лацканы и четко, раздельно, глаза в глаза - серые в карие - выговорила:

- Чем меньше. Вернется из похода вояк. Тем больше гражданских. Тех, которых вояки. Будто бы. Будто бы! Клялись оберегать. Переживет зиму. Тем меньше перестрелок и драк. За престол. Престол, убивший отца и маму. Тем меньше неприкаянных с оружием на улицах Ялты. Вениамин... Венька! Или ты остаешься со мной. Или я молюсь, чтобы ты не вернулся!

Оттолкнув парня, Татьяна развернулась и убежала внутрь, во дворец.

Вениамин потерянно побрел следом. И, странное дело, все встречные мужчины - что штатские, что военные, что флотские - смотрели на юношу вполне сочувственно.

На ступенях дворца здоровенный уральский казак, присмотревшись к парню, взял за рукав:

- Ты ведь из наших! Здравствуй, земляк.

Вениамин кивнул, даже не пытаясь что-то говорить сквозь слезы.

- Ништо, - сказал казачина, раскуривая коротенькую трубку. - Вернется. У меня глаз верный. Подумаешь, разругались. Оно-то баба всегда хочет, чтобы при ней сидел. Но, коли не уступишь, то покорится. Баба существо вертячее. Мне тут на променаде объяснял цельный академик. Вот, хоть и социалисты, иху мать...

Уралец выпустил клуб ароматного дыма и пробурчал:

- А все же, когда бы еще я так заговорил, с академиком-то...

Казак вытащил из планшета белый чистый лист, протянул и карандаш:

- Нацарапай для нее хоть какую малую весточку. А я дружков попрошу, доставят без обману. Такие черти, что хоть самой царской дочери вручат в собственные руки!

***

“В собственные руки сэру У.Р.Ч, вскрытие секретарем карается. Эдди, сукин ты сын, это я именно тебе. Ноги вырву и обратной стороной вставлю.”

Упомянутый “сукин сын”, сиречь бессменный секретарь сэра У.Р.Ч. - то есть, Уильяма Рэндольфа Черчилля - положил не вскрытый пакет в утреннюю почту. Всего раз и открыл письмо. И ведь не по прихоти: патрон требует, чтобы самому не терять мгновения на возню с ножом для бумаг. А моряк-разведчик все помнит. Впрочем, что сердиться? Такая служба.

В пакете же находился единственный листок превосходной бумаги, покрытый ровными строками следующего содержания:

“Сэр, по итогам обобщения результатов обстрелов известных вам городов Красным Линкором, вверенный мне департамент может сообщить следующее:

1) Если принять предположение, что последний залп Красного Линкора (далее К.Л.) складывается в осмысленное русское слово, пусть и непристойное, то нам приходится признать запредельную, недостижимую на данном уровне, точность артиллерии противника.

2) Выяснено, что каждый город К.Л. обстрелял минимум десятью девятиорудийными залпами; всего совершено 10 обстрелов. Итого израсходовано 900 снарядов. Из них в цель попали - все. Сэр, не 95% и не “большая часть”, а все, на что смею обратить ваше особое внимание.

3) Какой же запас у него в погребах? Что-то же он должен был оставить на обратный путь и собственную безопасность.

4) На собранных осколках нет ни следа нагара, как нет ни следа ведущих поясков. Поневоле мы приняли стволы К.Л. гладкими. Эксперты предполагают полигональную нарезку, закрученную спиралью, что позволяет стабилизировать снаряды для стрельбы за двадцать пять миль. Изготовление настолько сложного в пространственной форме ствола большого калибра считаю технически невозможным, а уж попытка изготовить к нему лейнер, главное - сменить лейнер! - вовсе за гранью даже и фантастики. Сам я склоняюсь к мысли, что гладкоствольные орудия выпускают подкалиберный снаряд с раскрывающимся оперением, как у самолета. Управляя этим оперением по радио, К.Л. и достигает высочайшей точности попадания. Для нас пока невозможно и такое, но это хотя бы теоретически допускаемый наукой и техникой способ.

5) Нет ни одного неразорвавшегося снаряда. Наш лучший результат - 3% отказов по взрывателю, здесь же сработали абсолютно все детонаторы, вне зависимости от попадания в мягкий грунт, каменное здание, стальной корабль, воду и т.п. Задействовав “гвардию Шерлока Холмса”, т.е. мальчишек, мы установили все места падения снарядов, исключая попадания в акватории. Впрочем, и там разрывы четко прослеживаются по разрушениям бакенов, мертвых якорей швартовочных бочек, молов и т.п. “мокрого” оснащения портов.

6) Металл снарядов представляет собой железо абсолютно без примесей. Не “почти” или “практически”, а именно абсолютно, т.е. при полном испарении образца не отмечено спектральных линий каких-либо еще металлов или вообще химических веществ. Наш химик в минуту просветления между экстазом и ужасом заявил: “Похоже, что эту хреновину собирали атом к атому, загоняя в алмазоподобную кристаллическую решетку абсолютно без дислокаций. Сделано уж точно не руками”. Исследования образцов лучами Рентгена методом проф.Лауэ не дали внятных результатов, что для железа неудивительно. Лично я склонен думать, что снаряды изготовлены способом литья перегретого металла под высоким давлением и охлаждались по точному графику, исключающему накопление напряжений, подобно тому, как сейчас по нескольку суток остывают большие зеркала для телескопов.

7) Мальчишка по имени Грэм Грин, сын директора школы из Беркемхэмстеда, в пяти милях от обстрелянного К.Л. Хартфорда, привлеченный нами как “гвардеец Шерлока Холмса”, оказался достаточно образованным сорванцом и подал мысль, что мы напрасно ищем в море, тогда как обстрел мог производиться с неба. Мы не нашли достаточно веских доказательств этой остроумной версии, однако же она объясняет самое главное: неуловимость К.Л. Действительно, корабль мог быть не морской, а воздушный. Например, та эскадра новейших цеппелинов из Нордхольца, под управлением самого Петера Штрассера, основателя морских дирижаблей как рода войск, якобы занятая подготовкой большевицких воздухоплавательных кадров. Согласитесь, не самое лучшее применение нескольких новейших машин под управлением легендарного командира, в такой версии получает четкое объяснение.

Эта же версия объясняет и отсутствие нагара на осколках, и точность попаданий, и запредельную для пушек дальность: зависший над местом бомбардировки цеппелин может уложить бомбу, выполненную ради маскировки по форме снаряда, точно в цель. Бомбардир видит одновременно цель и бомбу в прицеле - мы знаем, что с оптикой у немцев проблем нет. Корректируя полет бомбы, к примеру, по радио, бомбардир добивается точного совмещения и может буквально писать разрывами по земле. Для подобной задачи можно сделать т.н. “крылатую” бомбу с управлением по обычному телефонному проводу, исключая разом сложности с настройкой радиоаппаратуры и помехами. Ведь расстояние сравнительно невелико, да и полет сверху вниз баллистически намного устойчивее выстрела на большую дальность. Цеппелин же мы не видим, поскольку он очень высоко. Каждая бомбардировка выполняется новым рейсом, что решает проблему безразмерных погребов боезапаса или невидимого судна снабжения. Один из цеппелинов заранее спускает на воду и затем поднимает катер парламентера, направляя все наши силы и средства на поиск морского корабля, тогда как действует корабль воздушный.

Также из Крыма и Екатеринбурга получены взаимно подтверждающие сведения, что Корабельщик лично доставил в Крым бывшее царское семейство гг.Романовых, причем именно на тех самых трех дирижаблях Штрассера, с номерами L-70, L-71, L-72. По сообщениям агентов, Корабельщик разбирается в дирижаблях, их конструкции, возможностях и слабых местах, как минимум, не хуже самих немцев. Таким образом, тактическое применение цеппелинов Корабельщик может планировать вполне грамотно и осознанно, исключая ненужный риск и не требуя от подчиненных ему экипажей невозможного. А главное, что доставка в Крым произошла за две-три недели перед обстрелом Скарборо. Наиболее вероятно, что перебазирование цеппелинов из Крыма на северо-германское побережье и заняло эти самые недели. Сей факт я считаю очень весомым косвенным доказательством; увы, лишен удовольствия представить вам прямые.

Версия с бомбардировкой побережья сверхсекретными цеппелинами не объясняет единственно химический состав оболочек зарядов. Однако же немцы славятся именно своими успехами в химии. К тому же, известные вам “красные монастыри” принимают на “молитву Марксу” все новые и новые партии людей. Вполне вероятно изобретение безвестного русского гения, развитое великолепными лабораториями Берлина и Мюнхена, особенно сейчас, когда те и другие - социалистические республики.

8) Что приводит нас к необходимости принять определенные меры уже по Германии, о чем воспоследует мой дополнительный меморандум.

9) Мнение о возможности бомбардировок с подводной лодки, подобно нашей серии “М”, упоминаю здесь исключительно для полноты картины. Технически подводная лодка на девять (девять, сэр!) шестнадцатидюймовок стократно сложнее и дороже дирижабля, с которого легко можно скинуть столько же полутонных бомб. Наша лодка серии “М” всего с единственной двенадцатидюймовкой имеет огромные проблемы технического характера. Чисто теоретически, увеличить ее можно, но чем такое чудовище двигать? Его двигатели, особенно же винты, обязаны шуметь на все побережье, так почему их не слышали акустики эсминцев? Хватит ли ему глубины в Северном Море? Если да, то как обеспечить прочность настолько большого корпуса при погружении? Далее, дирижабли у противника имеются достоверно, а о существовании сколько-нибудь больших субмарин у большевиков нет совсем никаких данных. И, наконец, подводная гипотеза объясняет незаметность рейдера, но никак не объясняет высочайшую точность попадания и не объясняет полное отсутствие нагара на всех осколках, имеющихся в нашем распоряжении.

10) Мнение о производстве бомбардировки непосредственно с межпланетного заатмосферного корабля, на котором якобы прибыл сам Корабельщик, упоминаю здесь также для полноты картины. Сам я полагаю, что указанный слух запущен для того, чтобы любые попытки обдумывать воздушную версию вызывали смех ввиду явной фантастичности. Тем самым, наше внимание отвращается от воздушной версии и упорно направляется на морскую.

11) В любом случае, позвольте мне выразить восхищение вашей предусмотрительностью в части секретности данного исследования. Выносить подобный вопрос на широкое обсуждение представляется мне, по меньшей мере, преждевременным.

12) Смета на выплаты дополнительно привлеченным сотрудникам направлена обычным каналом, проведено как меры против шпионажа.

13) Осмелюсь рекомендовать мистера Грина, по достижению оным известного возраста, к обучению в Оксфорде, скажем, в Баллиол-колледже, за счет вверенного мне департамента. Мальчишка явно не прочь поездить по белу свету, что я в изобилии могу ему предоставить. Живой ум и свежий взгляд мистера Грина, способность его к оригинальным гипотезам, окажутся нам в любом случае небесполезны.

Засим остаюсь к вашим услугам,

капитан 2 ранга флота Его Величества Мэнсфилд Смит-Камминг, эск.”

Послушно не вскрывая секретного пакета, секретарь Эдди Марш быстро завалил его следующими письмами. Вздохнул, прошелся по кабинету, разминая ноги. Поглядел за окно: тоска! Густые серые тучи, сырой лондонский туман.

Первый день зимы.

***

В первый день зимы из горловины Перекопа и восточнее, с узкой полосы Арбатской Стрелки, вырвались казацкие сотни, а с ними кавказцы Дикой Дивизии. Буквально нагайками, без единого выстрела, разогнали гетманские заставы, снесли таможню и пограничные проволочные заборчики. Наскоро, вовсе без привычных издевательств, перестреляли комиссаров из большевицкого представительства в Чаплынке. И рванули сразу на все стороны, разнося панику, поднимая шум и отвлекая внимание от Перекопа и Новоалексеевки - двух достаточно широких выходов из Крыма.

За казаками черным потоком шинелей, бурок, тулупов, кожанок в Таврию вылился корпус Мамантова - усиленная всеми английскими запасами конница с легкими горными пушками на вьюках. Троцкий погиб в Москве еще летом, и некому оказалось исказить фамилию казацкого военачальника, некому стало писать: “Мамонтов”. Поскольку корпус формировался из одной почти кавалерии, постольку кавалеристу Мамантову и доверили командование.

Из Армянска выползли бронепоезда. Чтобы сделать сие возможным, Деникин выгнал на строительство ветки Армянск-Джанкой много тысяч набившихся в Крым беженцев. Как сам Антон Иванович сказал: “С большевиком жить - по большевицки строить!” Беженцы, впрочем, шли с охотой, ибо на стройке кормили каждый день. Правда, что жидкой баландой-затирухой, ну так война же! Отвоюем Россию - заживем! Временные железные дороги Русская Армия умела быстро и четко выкладывать еще со времен Турецкой войны. А сейчас в Крыму имелось полной горстью каких угодно инженеров, специалистов; да и французскую помощь еще не всю разворовали.

Французы же навели еще и на другую мысль. Их армия успешно применяла железнодорожные транспортеры под большие пушки, понимала в них толк. Инженер Картье, печально качая головой, пробормотал: вот есть у вас резервные стволы к броненосцам на Севастопольском Арсенале, есть и станки на береговых батареях, но не под силу русским дикарям поставить их на многоосную платформу...

Прослышав про такое пренебрежение, возмутились все русские инженеры. Вывернули карманы на святое дело, сами встали к верстакам Арсенала - морская база Севастополя имела все необходимое для ремонта и обслуживания тяжелых пушек и немалые запасы самих этих стволов, от длины 30 калибров до длины в 52 калибра. Специалистов же по морским пушкам в Крыму оставалось много еще со времен работ на строящейся “Императрице Марии”.

Многоосные платформы сделали из балок и колесных тележек. С октября до ноября на лафеты поставили четыре пушки; одну из них на испытаниях сломали. Для стрельбы новые установки раскидывали по сторонам упоры-аутригеры, за что их и прозвали “Арахна”, “Тарантул” и “Ананси”.

Самое тонкое место, конечно, составляла конструкция станка. Грамотность и порыв не заменяют опыта, особенно в сложной технике. Но у русских имелся опытный инженер Картье, и русские не побоялись пустить его в ход, ужасая француза фирменной находчивостью. Ломаются упоры при стрельбе? Считать их частью боекомплекта, заменять при каждом выстреле. Все равно балок прокатных у нас больше, чем тяжелых снарядов. Основание пути слабое? Мы идем воевать зимой, сделаем толстые подушки из грунто-ледяной смеси, выдержат. От Армянска до Херсона вовсе нет железной дороги, а объезд через Мелитополь на Каховку в руках анархистов?

Ну ладно, ладно, месье, уговорили. Вот здесь уже придется подумать...

Подумав, Деникин организовал Железнодорожную Дивизию, снявши для нее рельсы с Керченско-Феодосийского направления. Тысяч десять все тех же беженцев за миску горячего укладывали четыре версты в сутки - по лесам и горам такое бы не прокатило, но по ровной, как стол, степи до Великой Копани дотянули. А оттуда тяжелые пушки уже накрывали Херсон.

Строителей охраняли бронепоезда с обычными трехдюймовками, а уже в конце очереди сопели “черные”, то бишь, небронированные, паровозы с танками-”ромбами” на платформах, с последними ящиками патронов и снарядов, последними бочками керосина в теплушках.

На полустанках керосин черпали бесстрашные пилоты - встречь северного лихого ветра верхом на списанных союзниками “Фарманах”, “Сопвичах”, “Ньюпорах”... По-хорошему, бензин бы лучше, но бензин берегли для танков. Небесные гусары летали даже на спирто-касторовой смеси. Двигатель прогорал, конечно - но конструкция из тряпочек и палочек рассыпалась, как правило, раньше.

Ни смелости, ни решимости добровольцам Зимнего Похода было не занимать. Изо всех европейских наций только русские умеют по-настоящему воевать зимой, делать безо всякого обоза пятьдесят и даже семьдесят верст в сутки. Заминка лишь в том, куда направить стремительное движение, потому как один переход из горловины Перекопа на север - и упираешься лицом в самый Днепр.

Великая река здесь пересекает прямой путь справа налево. Годные для большого войска переправы есть лишь в Херсоне да Каховке - той самой, про которую в песне: “Каховка, Каховка, родная винтовка. Горячая пуля, лети!” Ведь именно потому и поется, что Каховка ключ к узкой полосе между Днепром и Крымом.

Несколько столетий граница между Речью Посполитой и Чингизидами определялась по Днепру, и потому правый берег искони “ляшский”, левый же “татарский”. Затем свинцовые волны принесли с севера москалей, прогнавших Чингизидов за Дон и Волгу, а ляхов за Львов и Ровно. В свой срок и москали откатились на бесхлебный север. Земля, что направо, что налево, стала вся казацкая.

Направо, встречь Солнцу, оставляя Днепр по левую руку, обходя его громадную излучину, придется наступать через приазовские степи, через Мелитополь, Токмак, Пологи, наконец, то самое Гуляй-Поле - столицу “Вольного Повстанчества Рабочих и Крестьян”. Белогвардейская конница, конечно, снесет опереточную махновскую республику. Но за время бодания теленка с дубом красный медведь не то, что проснется, а, пожалуй, успеет и ружье с крючка снять. Поэтому Мамантов сразу послал к Махно парламентеров, подтягивая тяжелое вооружение к Херсону и Каховке равномерно, чтобы противник не мог сообразить, куда пойдет главный удар.

Налево, за Херсоном, к Николаеву, к Одессе-маме и Молдавии, и выше на север, до самого Кривого Рога, днем признавали гетмана Скоропадского. А ночью атамана Григорьева. Гетман Скоропадский строил культурную европейскую державу, с парламентом, Конституцией, Верховной Радой, даже вот академию наук пытался основать. И уже поэтому гетман вовсе никак не мог провести вымечтанную крестьянами реформу: “ Вся земля мужикам, каждому по сто десятин, чтобы никаких помещиков и духу не было”. Раздай мужикам землю - кто же Верховную Раду захочет кормить? Мужикам не Верховную Раду, мужикам керосину да ситцы подавай.

А ведь именно такую реформу, по достоверным сказкам надежных свидетелей, произвел на Левобережье тот самый Махно. Именно за реформу Нестора Ивановича и прозвали крестьяне с искренним уважением Батькой, несмотря на крайнюю его молодость. Что там стрелки да рубаки, этих повсюду сейчас, как собак нерезаных. О мужике подумал один только Нестор Иванович!

Вот почему, едва только засверкали под Херсоном и Каховкой кубанские сабли, едва придвинулась к Херсону и Каховке белая сила, как в ту же самую ночь восстало все Правобережье. Заполыхали помещичьи дома, зашипел снег под горячей кровью. Закачались в петлях жиды-откупщики да баре-фармазоны, а баб ихних раскладывали прямо на заледенелой земле: потерпят, оно и недолго, потом все равно помирать. Люд хрестиянский больше терпел!

Застучали зубами гетманские гарнизоны в Херсоне да Каховке: помощи теперь ждать не приходилось. Все войска из Киева ушли в бунташный край. А и немного войска наскреб киевский гетман - шесть пышно называемых дивизий, численно равных двухполковым бригадам старорежимной армии. Да и те сражались вслепую, со связанными руками, терпя постоянные тычки из темноты в бок и в спину. Для Григорьева же мужики в любом селе находили коней, провожатых, еду, ночлег. Мужики охотно делали для атамана бесплатно все то, чего Скоропадский не мог бы добиться даже за золотые деньги.

Еще весной, еще летом, еще даже осенью гетману помогали стальные немцы. Именно они задавили эсеровский бунт в Звенигороде. Но германская революция в октябре как метлой вымела всех швабов домой, “нах фатерлянд”. Без поддержки рыжеусых фельдфебелей дело шло туго.

Пока войска гетмана учились воевать настоящим образом, Врангель и Мамантов дали им показательный урок на натуре. Белые форсировали Днепр по намороженным саперами наледям точно между Херсоном и Каховкой, в местечке с говорящим именем Казачьи Лагери. Дело вышло небывалое: Днепр в низовьях широк, иногда и не замерзает вовсе. Так что участники Зимнего похода отнесли удачу на несомненную помощь божию и воспряли духом.

Тридцать тысяч Врангель повел на запад, к Николаеву - гетманская варта, не справляющаяся даже с партизанами Григорьева, удержать его не могла. Тем более, с громадной конной массой ничего не могли сделать и малые отряды самого Григорьева. Заняв Одессу, добровольцы прежде всего принялись за жестокую расправу с “незалежниками”. Каждый офицер считал себя вправе арестовать кого хотел и расправляться с ним по своему усмотрению. Возникло много самозваных разведок, которые занимались вымогательством, мародерством, взятками.

Сорок тысяч Мамантов двинул на север, через Кривой Рог и Кременчуг, по тетиве лука срезая восточный выгиб Днепра. В Кременчуге мосты, оттуда на Полтаву, затем на Харьков, где с лета успели угнездиться коммунисты. Но так далеко Мамантов пока что не загадывал: война план покажет.

Гарнизоны Херсона и Каховки остался осаждать Слащев с бронепоездами. После дня работы тяжелых железнодорожных транспортеров, распахавших оба города снятыми с черноморских линкоров двенадцатидюймовками, гайдамаки сдались генералу Слащеву “на промилуй бог”. Бог смотрел в другую сторону: белогвардейцы ободрали “самостийников” до белья и выгнали на мороз. А мороз в первую неделю декабря ударил крепкий: ведь иначе и лед на Днепре не встал бы так скоро. Долго еще в степи, в плавнях, под обрывами, находили скорченные трупы с выжженым или вырезаным прямо на теле тризубом. Командиров же гарнизона - всех этих “куренных”, “сотников”, какие там еще звания выдумал гетман - облили водой и привязали к крестам. А кресты выставили на высоких кручах над седым Днепром. Некоторым, шутки ради, отрезали мужские части и вложили в рот: вот вам самостийность. Жрите, не обляпайтесь.

Махно, до которого послы Белой Армии добрались именно в те дни, тоже имел талант к шуткам, а еще имел волшебное черное зеркальце. Так что крымского полковника провели по волнам персидских ковров, по черному кумачу, в шатер алого шелка, освещенный прыгающим пламенем четырех масляных светильников, с жутким скрипом раскачивающихся на треногах закопченой бронзы.

Посреди шатра на пирамиде самых настоящих черепов - полковник-фронтовик видел, что черепа без обмана людские - восседал Батька в черном анархистском бархате с меховыми оторочками, с золотой цепью на шее, важный донемогу. Вокруг теснились разодетые в пух и прах соратники Махно, увешанные скальпами, подобно дикарям из читанных полковником в детстве романов Фенимора Купера. Сверкали золотые цепи, павлиньи перья на собольих шапках. Переливались лиловые и черные шелка, сафьяновые сапоги. Вспыхивали самоцветы на старинных саблях - словно бы напитанное кровью оружие потело в удушливой полутьме шатра густыми багровыми каплями.

- Переправу вы ловко спроворили, - Батька не дал послу и рта раскрыть. - А вот казнь... Казнь - это напрасно. Даже у мусульман предательство доверившегося суть страшный грех... Неотмаливаемый!

Полковник вскинулся было, но Махно заткнул его единственным взглядом. Да полно, спохватился полковник. Мы там, в Крыму, думаем, что Россия суть балы, паркет, гвардионцы, “окно в Европу”, дворцы, парады. А Россия вот она: ледяная скифская степь и провонявший кровью вождь с присными на горе черепов. Обязательно на горе черепов, без них не то, что враги - свои же не признают!

По незаметному жесту Махно из стены шелков и мехов соткался высокий детина с пудовыми кулаками, тихим стелющимся шагом вышел за полог. Полковник поежился - то ли морозила спину затекшая в открытый полог декабрьская ночь... То ли иное что затяжелило дыхание.

- От казни доверившихся поход ваш проклятием проклят, - медленно выговорил Батька. - Теперь ни в чем вам не станет удачи. Ты отнесешь Мамантову мои слова. Спутники же твои...

Втащили трех связанных посольских, уткнув их лицами в ковер перед синими сапогами Махно.

- ... Здесь полежат, - Махно пристукнул кулаком по верхнему черепу. Сейчас же всем посольским задрали головы и перерезали глотки, с ног до головы облив полковника горячей, тошнотворно пахнущей кровью.

- Не нравится, полковник?

Полковник мотнул головой, вовсе не находя слов. С ужасом подумал: а ну как выйду - и там совсем не двадцатый век, но времена Батыевы?

- Это мы тебя одного кровью заляпали. А вы всю Россию под нож тащите. Не будет вам удачи. Помни об этом, полковник!

Сразу же подхватили офицера под локти, сунули за пазуху обмотанный черным шнуром свиток. Мешком вынесли под волчье солнышко, с размаху кинули на седло его собственного дончака:

- Пошел, контра! Моли бога за доброту Батьки, да впредь не попадайся!

Свиток развернули в передовой ставке Деникина, в Чернобаевке, чуть севернее Херсона. В крупном городе Антон Иванович штаб не поместил. Первое, что искать ставку в малом поселении вряд ли станут. Второе, что шпионов-диверсантов ловить проще в малом городке, где все чужие сразу на виду. А третье, по правде сказать, важнейшее - пропах город Херсон горелой человечиной хуже свежей могилы, и лед на его улицах все больше красный. Подкрепления для Мамантова и Врангеля старались миновать Херсон днем, не сооблазняясь даже ночевкой в тепле. Но, куда бы ни направились войска Зимнего Похода, над ними отныне висело незримое, удушающее облако жгучей ненависти.

Так что ответ Махно никого решительно в ставке не удивил; большая часть образованных людей помнила бессмертные строки по “Истории Запорожья” Дмитрия Ивановича Яворницкого: “... Твоего войска мы не боимся, землею и водою будем биться с тобою! Числа не знаем, без календаря мыкаем. Месяц на небе, год в книге, а день такой у нас, как и у вас - поцелуй за то в задницу нас!”

Полковника отмыли от крови, переодели в чистое, щедро отпоили водкой и сообщили, что миссия к Григорьеву получилась лучше. Атаман согласился войти в переговоры, но потребовал себе высший царский орден - Андрея Первозваного - и великую княжну в жены. После Херсонских казней никто ложным стыдом уже не терзался; да и полно княжон в семье Романова, хоть на что-то сгодятся, все не зря кормили. Жаль, посетовал кто-то из-за плеча полковника, не догадались тому же Махно сразу фотокарточку послать. По такому случаю можно было расстараться и в неглиже. Авось бы выбрал кого, подобрел. Ну и что, что женат? Скифу с троном из черепов можно и наложницу, и даже не одну. Зато бронепоезда провели бы по железке через Токмак - Синельниково - Екатеринослав сразу на самую Полтаву, и зубы об Кременчуг стачивать не надо.

Полковник пил всю ночь, так и не сумев совместить в голове Осенний Бал - на котором эти же самые бесы вели себя вполне по-рыцарски, вполне по-людски - с посиневшими телами на крестах, над оледеневшей от ужаса рекой. Выходило, что с горы черепов Махно изрек правду не анархистов-сицилистов, нахватавшихся образования по Европам - а самую мужицкую, черную подземную правду. Пустили вас большевики в Крым, оставили жизнь, оставили землю. Что же вы лезете, как упырь зимой из могилы, что же вы несете опять по земле кровь?

Хапун Григорьев и тем не заморочился: попросту резал и жег, не подводя под сие никакой идейной базы. Вот его и купили висюлькой да девкой - союзничек теперь, тля!

Под утро полковник взял револьвер, приложил к виску... Бог послал осечку; черт наколол второй капсюль. Тело сползло с лавки. Мертвая рука смахнула на пол записку: “Вениамин Павлович, возвращайтесь в Крым немедленно. Мы спасли Его Величество из проклятого дома Ипатьева, но теперь, похоже, надо спасать их из Ливадии. Полагаюсь на вас, ибо мне места среди людей теперь нет.”

Записку затоптали при выносе трупа. Студент Смоленцев, по завещанию полковника получивший его донского жеребца, не растащенные припасы и оружие, не получил, однако, предупреждения. Теперь Вениамин в составе Шестой Ударной Бригады двигался маршами на Снегиревку - Баштанку - Бобринец - Кропивницкий - Александрию, чтобы принять участие в штурме Кременчуга.

Корпус Мамантова несколько замедлил движение, но с каждым переходом все густел, обрастал догоняющей пехотой; по расчетам, перед Кременчугом уже подвезут и выгрузят шестнадцать проверенных английских “ромбов”.

Навстречу Мамантову из давно уже большевицкого Харькова, через Полтаву, мерным шагом двигалась Первая Конная армия Советской Республики под рукой Семена Михайловича Буденного. Большевики тащили с собой пехоту, обозы и пушки, и кое-что еще, так что двигались медленно, по десяти-двенадцати верст в короткий зимний день, а иногда и стояли целый день, выжидая чего-то, известного лишь усатому командарму.

Красные только-только попробовали жить по-людски, не рискуя быть поротым, не отдавая последнего управляющему, не ломая шапки перед всяким урядником. И вот: с востока Колчак. Из Эстонии, как привидение из шкафа, то и дело выползает Юденич. Так мало того, теперь еще с юга на Москву выступил уже настоящий вурдалак: Мамантов с отборными частями, нарочно перевезенными по Черному Морю с Дона через Кавказ. Все поголовно добровольцы. Разведка доносит, что все сплошь “ударные батальоны” или “батальоны смерти”.

Разъезды Мамантова не пересекали пока Днепр и потому не доносили о Буденном. А и донесли бы, так отступать казак не планировал вовсе: некуда. Либо вернуть себе Москву, заново раздать сподвижникам усадьбы с крепостными, оскандалить перед Лигой Наций предавших царя союзников и под сим претекстом отказаться покрывать их кредиты - либо голодом вымирать на французских подачках в Крыму, Константинополе и где там еще пошлют Русский Легион отрабатывать займы.

Над обеими армиями распространилось облако злобы, физически воплотившееся в дыму костров и тучах бесстрашных наглых ворон. Биваки обоих войск с птичьего полета бугрились чумными язвами. Темнело каждый день все раньше, и тоска все крепче сдавливала людские сердца. Не пронимали уже добровольцев молитвы святых старцев, не отзывались и первоконники на пламенные речи комиссаров. Стылая степь без огонька, без живого дыхания, обнимала костры молчаливой холодной глыбой: наученные гетманской вартой, крестьяне бежали от реквизиций кто куда. По всему пути словно бы вымер край. Одни только волки страшно выли в костяках перелесков, с животной хитростью не показываясь под выстрел, да собирались бессчетно вороны, как собирались они над полками со времен Святослава.

Унылое войско идет не на бой - на истребление; Мамантов сообразил, чем пронять казачью душу. В ту ночь у костров попы читали вслух:

... - Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало; только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша!

На северо-восток от них минута в минуту, слово в слово, читали по книжке комиссары:

... - Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство; вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества!

Хрустел снег под сапогами часовых, раскачивались на штыках злые звезды, восходил пар совокупного выдоха. Поутру войска начинали движение, и тогда от многотысячных масс коней - боевых, запасных, упряжных, вьючных - стоном стонала земля.

+9

310

***

Очнулся Васька от земного дрожания. В станице каждый мальчишка знал, как слушать землю, и каждый хвастался, что-де может почуять единственного сбежавшего жеребенка за три версты... А настоящую дрожь услышал вот единственный Васек.

Земля словно бы рычала под распластанным по ледяной дорожке пацаном, в земле словно бы грызли кости сказочные Индрик-звери; не то кощеи поднимались из древних могил-курганов, согнавши с верхушек оплывших каменных баб. Ровным гулом гудела земля; что тут говорить за стук подков единственной лошади!

По земле шло громадное войско. Не жалкая сотня гетманской варты, не петлюровский сечевой курень, уж подавно не горсточка хлопцев очередного “пана-атамана”, и даже не махновская бригада, и даже не дивизия большевиков из взятого еще летом Харькова.

На Москву шел корпус Мамантова. Катился великий, страшный Зимний Поход - еще не воспетый тонкошеими юношами в эмиграции; еще не проклятый тысячами вдов, еще дышащий конским потом и керосиновой гарью броневиков, еще лязгающий траками британских “ромбов”, еще не доедающий павших лошадей и не добивающий раненых...

Еще живой!

Васька, отчаянно и безуспешно пытающийся вылезть из-под горы трупов, подробностей знать не мог. Он уже сомневался, что и впрямь слышал земное дрожание: может, это в ушах отдавалась кровь от натуги, может, колотилось от подступающей горячки сердце; а придавленные чем-то ноги вовсе огнем горели, хуже, чем ножом режут!

Рванувшись из последних сил, Васька от невыносимой боли потерял сознание, и уже не видел, как над ним склонились конники в припорошенных белым шлемах.

***

Конники в припорошенных белым шлемах показались перед казачьими дозорами Мамантова уже на третий день от перехода Днепра. Люто, грязно выругался “Дракон Крымский”: он-то рассчитывал встретить большевицкие разъезды севернее и восточнее, где-нибудь между Полтавой и Миргородом, но задержался из-за неожиданно упорной обороны Кременчуга.

На первый взгляд, никакой надежды гарнизону в Кременчуге не осталось. Врангель со своими тридцатью тысячами, поддержаный “царь-атаманом” Григорьевым, уничтожал гетманскую власть и “самостийность” на правом, “ляшском”, берегу. Сечевики Петлюры подступили к самому Киеву, трясли гетманскую власть как гнилую грушу. Сам Скоропадский, не будь осел, сгреб остатки казны и сбежал не то в Париж, не то в Берлин, тут слухи различались.

А вот слухи о судьбе Херсона и Каховки не расходились ни на волос: милость божия, как и раньше, на стороне больших батальонов. Гетманцы и, внезапно, петлюровцы храбро встали насмерть по городским окраинам, отложив даже важнейший вопрос: на чьем языке заседать Раде?

Копать окопы в промерзшей земле не пытались, да и некому оказалось, и нечем. Кременчуг сам на левом берегу Днепра, на правом берегу только Крюков. Его-то и приходилось держать, чтобы защитить переправы. Жители Кременчуга пожертвовали на оборону изрядную горку бумажных гривен, серебряный поднос и хорошую меховую шубу, ношеную совсем чуть-чуть; но только на фронт никто из них не пошел. В европейской державе, господа, защитой должны заниматься профессионалы!

Что ж, немногие не разбежавшиеся профессионалы наскоро завалили улицы Крюкова баррикадами, оборудовали пулеметные точки на звонницах монастырей, посадили, где смогли, наблюдателей - и успели еще запеть гимн для поднятия боевого духа. Правда, слов почти никто не знал, да и петь на холодном ветру, перед развертывающимися в боевую линию танками “Крымского Дракона”, дано не всякому.

Танки дошли до самых окраин, белогвардейская пехота от них не отставала. Каждый знал, что отставшего или раненого благодарные за Херсон селяне ночью растянут по косточкам живого; так лучше уж - сразу. Патронов крымцы имели покамест вдосталь, да ведь впереди Москва. Надо же что-то и большевикам приберечь. Так что цепи продвигались в угрюмой тишине, пока не застучали с колоколен петлюровские пулеметы, и пока не захлопали ответно штурмовые короткоствольные двухдюймовки английских “ромбов”.

Через жуткие пять минут белые цепи по колено в снегу добежали вплотную и взяли баррикады на штык. Среди гайдамаков по всей линии раздалось:

- Паны-братья, они мертвяков перед собой гонят! Я в него четыре пули подряд, а он все шагает!

- Христом-богом клянусь, правда! Вон, гляди, кишки подобрал и бежит в атаку!

- Тикаем, хлопцы!

Коричневые баночки из немецких запасов хорошо сделали свое дело: не чувствующие боли штурмовики с криво нашитой где попало “мертвой головой” выбили гетманцев из наваленных шкафов-комодов первой линии.

А на второй линии всех беляков покосили удачно поставленные в подвалах пулеметы. Кто-то у петлюровцев еще помнил Германскую войну, грамотно расчертил сектора обстрела; одурманеные же кокаином штурмовики не отступали, так и перли напролом, пока их не расстреляли буквально всех.

Но, пока добивали несгибаемый первый эшелон, за окраины зацепился второй. Командир штурмовой группы огнеметчиков, прапорщик Смоленцев, вытянув из кобуры доставшийся от полковника револьвер, с дурной лихостью зашагал прямо по середине улицы, по брусчатке. Остолбенев от подобного нахальства, пулеметчики прозевали драгоценные секунды; затем подвальные окна затопил огонь. Огнеметная команда вынесла несколько точек, а пехота тотчас расширила дыру в обороне.

На улицы Крюкова ворвалась и рассыпалась по ним бесстрашная кубанская конница, и повис над правобережьем визг Дикой Дивизии.

- Уж если разбойнику Григорьеву обещали Андрея, такому герою, как вы, ордена пожалеть - меня в штабе не поймут-с. Вы же прорыв обеспечили, практически в один день город взяли... - после боя сказал Вениамину командир полка; Венька что-то нетвердо помнил его имя. Пробормотал:

- Служу России, - но выпрямиться и щелкнуть каблуками уже не сумел, потому как после “парада” казаки отпаивали Веньку народным лекарством, не жалея дедовских настоек. Многих конников те пулеметы могли порезать, в струю попал Вениамин, опрокинув многоумные расчеты петлюровского фортификатора безумной отвагой.

Дикая Дивизия до темноты овладела правым берегом. Овладела во всех смыслах, восстановив против себя и обывателей тоже. Ночью поспать не удалось; поняв это, Мамантов не стал прерывать бой, велел только ежечасно переменять атакующие войска, не давая защитникам продыху. А в глухую заполночь, когда уже весь город исходил криками, освещался пожарами, крупно дрожал от выстрелов как изнасилованная ротой женщина, Мамантов направил две конные бригады выше и ниже по течению, искать переходы по льду на ту сторону.

- Неча лбом упираться, - пояснил он командирам бригад, - кавалерийская дивизия действует, как вода. Где дырочка случись, там и мы. А зубы об городские фортификации стачивать не след. Оставляйте славу пехоте!

Расчет сработал превосходно: почуяв казаков за спиной, на левом берегу Днепра, гарнизон Кременчуга утратил остатки храбрости, превратился в толпу и разбежался кто куда, забыв даже подорвать вполне грамотно заминированные мосты. Только тут Мамантов прекратил насилия и грабежи Дикой Дивизии. Ради острастки даже велел казнить каких-то джигитов с откровенно лопающимися от награбленного переметами. Сам природный казак, Мамантов знал прекрасно, что послать в родную станицу телегу-другую с трофеями - святое право, за него люди жизнью рискуют. Не все же такие идейные, как черт-прапорщик, ударивший строевым по “пулеметен-штрассе” с гольным револьверчиком в руке.

Но Врангель старательно вложил грабителю-казаку в голову, что каждый час большевики поднимают по мобилизации еще сотню, две, пять. Что там, на севере, каждый день получает винтовки новая рота, каждую неделю новый полк или даже бригада занимает места в теплушках. Что Брянский завод каждые три дня выводит новую бронеплощадку, а каждую неделю - новый бронепоезд. Весь расчет Зимнего Похода строился на скорости, скорости и только единственно скорости.

Вот почему Мамантов разбил с досады дорогущий английский бинокль, завидев далеко впереди цепочку всадников в припорошенных белым снегом суконных шлемах- “буденновках”. Несомненно, краснюки! Разведку Крым еще пока мог оплачивать хорошую, да и ставили ее мастера своего дела, царские генштабисты, царские же сыскари, и уж образцы формы они добыли.

- Ништо, краснопузые, - процедил казак сквозь зубы. - И мы еще кой-чего не разучилися...

Карта Мамантову не требовалась: выпускник Николаевского Высшего Кавалерийского привык перед выходом на театр запоминать обстановку, и теперь легко удерживал в уме все нужные цифры. Сейчас же полетели гонцы к Врангелю и Григорьеву: хватит щупать кур и раскладывать на снегу жидовок. Врангелю идти на Канев, Григорьеву на Киев. Все переправы разом ни самостийники, ни краснюки не прикроют; а растянут силы - так белым того и надо.

Затем генерал Мамантов приказал выслать широким фронтом Дикую Дивизию: пусть наведет шороху. Пусть хоть всю Слободскую Украину выжжет - главное, ослепить разведку красных. Пускай они ждут удара на Полтаву и гадают о численном составе Зимнего Похода. Сам же Крымский Дракон, ободрав чешую и почти развалив брюхом несчастный Кременчуг, поворотил на север.

Путь вдоль замерзшего Днепра для большого войска непрост. Мамантов на то и полагался, что, не пройдя разведкой завесу Дикой Дивизии, красные окопаются поперек дороги Хорол - Миргород - Гадяч. Вот и пусть клацают в окопах зубами: Мамантов же ударит на Канев, где соединится с Врангелем, оставит обмороженных и раненых, пополнится конницей и пойдет на красных уже соединенным кулаком в пятьдесят-пятьдесят пять тысяч; этому не сможет противостоять вся Красная Армия, а не то, чтобы одна Первая Конная.

Сколько успели поставить в строй сами большевики, генерал знать не мог: система шпионов поставляла информацию полную и разнообразную, только не срочную. Самую легкую радиостанцию того времени перевозили на трех двуколках и часа два собирали-настраивали перед сеансом. Поневоле вся связь от агентов была письмами, закладками в условленных местах. Срочнейшие и важнейшие донесения передавались, как при Донском и Мамае, курьерами. А курьер-одиночка лакомая добыча что для Дикой Дивизии, что для конных чекистов.

Еще раз перечитав донесения прикордонной агентуры, Мамантов предположил, что путь заслоняет пограничная бригада; на крайний случай - шестая дивизия Апанасенко, расквартированная вокруг Харькова.

Шестая дивизия в самом деле наличествовала. А еще наличествовали первая дивизия Тимошенко, четвертая Городовикова, вторая бригада Тюленева, и называлось это все Первой Конной Армией, которой командовал Буденный.

За Буденным была тыловая база в Харькове, за Харьковым же Москва. А в той Москве, хоть и через пень-колоду, но уже месяц работал наркомат информатики. Вести о выступлении Мамантова наркомат информатики получил в самый первый день зимы, еще когда поток шинелей и кожанок изливался из Перекопа в Таврию. Самого Корабельщика, правда, в тот понедельник на месте не оказалось, однако на хозяйстве он оставил вполне толкового заместителя.

Заместитель, прозванный Пианистом за длинные сильные пальцы, поднял наброски плана. В плане, кроме прочего, значилось формирование общественного мнения, так что Пианист собрал пресс-конференцию, куда пригласил и дипломатов. Пока посольства выбирали, кого послать, пока Совнарком утрясал список подлежащих неразглашению фактов, пока Дзержинский готовил помещение - грянул Херсон. И в холодном зале Кремлевского дворца иностранные дипломаты, кутаясь в отличные меха, слушали невзрачного русского, судя по черно-зелено-белому шеврону, служащего наркомата информатики:

- Почему дырявят древний собор? - сам у себя спрашивал русский, и сам же отвечал:

- Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Переждав скороговорку переводчиков и шепотки по залу, оратор воздел обе руки:

- Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.

Снова волна шепотков.

- Почему валят столетние парки? Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему - мошной, а дураку - образованностью!

- Вот что сейчас движется к нам с юга. Все так! Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности, а все, однако, замалчивают!

Репортеры лихорадочно строчили в больших блокнотах. Вспыхивал магниевый порошок. Фотографы тогда еще не знали, что снимают Александра Блока, легенду серебряного века русской поэзии, да и репортерам на тот момент было вовсе не до стихосложения. Рейд Мамантова выглядел грозно и внушительно. Не один человек в те дни, передвигая белые флажки по гимназической карте, делал простенький расчет и убеждался, что пятьсот верст от Кременчуга до Москвы белые пройдут за двадцать пять или тридцать суток. Аккурат успеют к Новому Году, введеному взамен буржуазного Рождества. Не пора ли уже откапывать царские документы и шить муаровые трехцветные банты на одежду - так, на всякий случай? Заверения о силе новой Красной Армии, сменившей рыхлую Красную Гвардию, слушали в пол-уха по извечной привычке не доверять властям.

Поднялся округлый немец:

- Господин большевик! Я потерялся в незнакомый слова, чужой имена, славянский названий дер штадтд унд ланд. Эншульдигунг зи битте, рассказайт мне на палец, майне херрен!

Служащий подошел к большой карте на стойке, взял указку:

- Мы на севере, Крым на юге. Чтобы атаковать нас, белые должны сперва пройти Украину. Ферштеен зи?

Немец важно кивнул.

- Самостийная Украина под властью гетмана Скоропадского, коему ваше правительство помогало людьми и снаряжением. Но после вашей революции гетман остался без помощи. С одной стороны от Днепра против Скоропадского бунтует атаман Григорьев.

- Айне кляйне секунд, я записывайт.

- С другой стороны от Днепра уже давно власть Махно.

- Этот анархунд я знайт.

- На севере Украины... - указка очертила овал от Винницы до Киева, - власть гетмана Скоропадского уже оспаривает Петлюра.

- О, этот новый, раньше слышать нихт...

- Белые договорились с Григорьевым, а вот Махно им отказал. Так что белые пошли по правому берегу. Но теперь им надо где-то попасть на наш берег. Нужны хорошие мосты для большого войска.

Указка пошла по Днепру вниз:

- Киев, Черкасы, Канев, Кременчуг. Ферштеен зи?

- Яволь. Но сейчас есть зима. Войско не может ходить просто по лед?

- Войско может, а поезда с боезапасом и тяжелые пушки - нет.

- О, сейчас я понимайт. А зачем так много вейссгенерал? Кто все эти люди?

- Всем правит Деникин. Ему подчиняется начальник похода Мамантов, а уже Мамантову подчинены генералы Слащев с пехотой и тяжелым оружием, и генерал Врангель с большим конным корпусом. Барон Врангель дворянин, а Мамантов казак. Барон Врангель считает Мамантова барахольщиком и мародером, так что между ними скрытая вражда. Поэтому Мамантов отослал Врангеля подальше от славы и добычи.

- Орднунг, яволь... А откуда вы знаете такая подробность?

Александ Блок улыбнулся:

- Мы наркомат информации. Наша задача собирать информацию.

- Вы есть разведка, шпион?

- Разведка собирает секреты. Мы собираем открытую информацию.

- Данке шен, - округлый немец шумно перелистал блокнот, поклонился и сел, уступая англичанину и подпрыгивающему то ли от холода, то ли от нетерпения французу.

Под занавес пресс-конференции задали напрашивающийся вопрос: где находится глава наркомата? Или это военная тайна?

- Не особенная, - Александр Блок улыбнулся. В зале на миг сделалось по-летнему светлее. - Корабельщик в Сибири. Сами посудите, господа, ну зачем Легиону золотой запас? Особенно, если золотой запас русский, а Легион - Чешский.

***

- Чешский Легион официально заявляет вам, господин Корабельщик, что золотой запас вашей бывшей России захвачен в Казани седьмого августа сего года отнюдь не нами, но царским генералом Каппелем!

Штаб Чешского Легиона размещался в лучшем вагоне. Зимой восемнадцатого года Легион железной рукой держал Транссиб от Иркутска до Ново-николаевска, который позже назовут Новосибирском. Соратники бравого солдата Швейка выглядели не так воинственно, как усатые французские гренадеры - но сохранили управление и строй, личное оружие. Самое главное, сохранили полное присутствие духа - я даже восхитился.

Пришли мы, понятно, перед рассветом. Уточняю: перед сибирским рассветом, когда ртуть, жалобно скуля, вжимается в шарик термометра. Помнится, Петер Штрассер долго крутил у виска пальцем: “Полет на такое расстояние, по русскому морозу - это не пачку винтовок везти в Африку!”

“Ну и что”, - сказал я, - “как раз вам по плечу задачка. Щенок не справится.”

Герр Штрассер ухмыльнулся, но тут же выдвинул и следующее возражение: “Допустим, взяли мы золотой эшелон. Понятно, там офицерская охрана, но и у нас высадочная команда отнюдь не пальцем делана, не зря второй месяц тренируется. Но - допустим, удалось.

А дальше-то что?

Как перевезти полтысячи тонн, если все три дирижабля поднимают, в лучшем случае, двадцать? Двадцать пять рейсов? А погода все эти месяцы сохранится тихая, и цеппелины не потребуют обслуживания, и политическая ситуация не переменится? И, самое-то главное, Колчак на нашу акробатику под куполом ледяного зимнего неба так и будет молча смотреть?”

На это ухмыльнулся уже я: “Не отдадут золота, из России не выпустим. Вход рубль, выход - шестьсот пятьдесят миллионов золотых царских рубликов. Железная дорога у чехов, так что пускай везут и сами же грузят на нейтральные суда во Владивостоке, оттуда морем хоть и до самого Петрограда.”

На море-то у линкора Тумана золото сам Ктулху не отберет.

А будет Колчак сильно ножками топать, презентовать ему цистерну настойки валерианового корня и пять фунтов самолучшего вазелину. Транссиб весь у чехов. Обидит их Колчак - не пропустят ни американских закупок, ни манчжурского зерна, ни легоньких точных винтовок “Арисака” из Токио, ни патронов к ним необычного калибра шесть с половиной миллиметров.

Засмеялся герр Штрассер: “Что русскому здорово, то немцу дополнительная оплата. Но мы сделаем. Да. Лягушатники не сделают и лимонники не потянут. А мы сделаем. Никто, кроме нас!”

Поэтому рано поутру сгустились из морозной синевы “белые черти” в масках-балаклавах, в комбинезонах, с автоматами Федорова - еще из партии для Румынского Фронта, шестнадцатого года. Федоров свой автомат разработал именно под японский патрон, и мы рассчитывали пополнить запасы на месте. Этот расчет оправдался: захватив сонный штаб вовсе без пальбы, патронов под “арисаку” мы нагребли полные карманы.

- А ваше золото, господа tovaristzhi, - ничуть не дрожащими губами ответил пухлый командир Легиона, Ян Сыровый, - находится нынче в Омском банке, у правопреемника Российского Правительства Колчака. Туда и адресуйте ваши претензии.

Нет, какие молодцы, а? Двери выбиты, окна выбиты, из каждой щели вагона торчит заиндевевший до бровей немец-десантник с автоматом. Даже мне страшно, а чехи спокойные, как удавы. Чех Сыровый ушел добровольцем, начинал рядовым русской армии - поднялся до генерала. Начштаба Дитерихс и вовсе генерал кадровый, выпускник Николаевского высшего училища, ветеран Русско-Японской.

Дитерихс, кстати, монархист. В моей истории он расследовал казнь царской семьи. А раз он монархист, не попробовать ли...

Я махнул рукой, приказав на немецком:

- Найти доски, мешковину. Заколотить выбитые окна. Растопить печь. Нам подать из НЗ термос чаю. Пригласить герра Штрассера.

И прошел в середину лакированного, никелированного вагона-ресторана, в голову стола, застеленного вместо кружевной скатерти генштабовской картой:

- Присядемте, господа. Михаил Константинович, - кивнул я Дитерихсу, - знаете ли вы, что Николай Романов нынче обретается в Крыму со всем семейством? Что благоденствует, не скажу. Но что жив, по теперешним временам чудо само по себе, верно?

- Намек понял, - Дитерихс взъерошил усы. - Однако бросать порученный мне участок боевой работы будет бесчестно по отношению к боевым товарищам.

- Так вы посодействуйте боевым товарищам исчезнуть из жуткой холодной Сибири. Отберите у Колчака золото и доставьте во Владивосток. Оно, кстати, где?

Дитерихс переглянулся с Яном Сыровым. Оба кутались в кители: вагон уже начал остывать. Круглолицый чех проворчал:

- Вопреки молве, золото в Казани седьмого августа отобрал у большевиков не чешский, а царский генерал Каппель. На нас это злодеяние свалили, как сейчас валят расстрелы и реквизиции.

Ледяной ветер из пары выбитых окон зашелестел картами. Прибежал немец, поставил большой термос, прижал шуршащие бумаги. Дежурный по штабу - этого чеха мой поисковик не нашел, так что герой остался безымянным - выставил четыре медные кружки. Вошел герр Штрассер, мы расселись вокруг термоса. Говорили на немецком: у многих чехов это второй язык. А Дитерихс учился немецкому как любой культурный человек, да и род его тоже из древней Моравии.

- Так где же золото, и сколько его, по вашим данным?

- В подвалах Омского банка. Приступивши к пересчету его, сотрудники установили, что самого золота на шестьсот пятьдесят миллионов, сиречь пятьсот пять тонн. Еще сколько-то золота в неучтенных приборах Главной Палаты Мер и Весов.

Из коридора донесся гул растопленной печи; довольно скоро потянуло и теплом. Я откровенно подмигнул сразу всем:

- Золото мне, вам свободный проезд. Если поможете мне с этим делом, я не стану точно пересчитывать ящики. Вы, Михаил Константинович, сможете поддержать Романова и доставить ему определенное влияние в Крыму. Вы, пан Сыровый, сможете основать банк. Так и назовите: “Легион-банк”. Звучит?

В полной тишине из выбитых окон донесся стук молотков.

- Звучит, - осторожно пробормотал чех. Царский генерал только прижмурился. Немец остался недвижим, явно дожидаясь моих слов.

- Десять тонн вполне прилично для небольшой европейской страны. И даже для большой, верно, герр Штрассер?

Вот ради таких моментов стоит быть попаданцем! Ну правда, где еще вам позволят раскидать на братву по десятку тонн желтого металла?

- А если вы затеяли проверить мою спину ножом на прочность, герр Штрассер доходчиво разъяснит вам всю глубину заблуждений.

Теперь и немец разулыбался:

- Не советую. Съедят.

- И еще, господа... - я поглядел в полоску неба над щитом из досок, что исполнительные камрады уже приспосабливали на выбитое при штурме окно. Щит качался, неба то становилось много, то делалось вовсе ничего.

- ... На сегодняшем дне жизнь ведь не заканчивается. Как знать, лет через пять мы можем оказаться изрядно полезны друг другу. Если сейчас не передеремся.

Выпили горячего чаю с коньяком.

- Но ведь мы предадим Колчака, - задумчиво сказал Дитерихс.

Я свистнул и приказал вошедшему немцу принести полевую сумку. Из полевой сумки вытряхнул поверх карты лист веленевой бумаги, покрытый аккуратным почерком.

- Докладная записка начальника Уральского края инженера Постникова.

Дитерихс пробежал текст глазами, бормоча в нос:

-  ... Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу… Диктатура военной власти… незакономерность действий, расправа без суда... Порка даже женщин, смерть арестованных „при побеге“, аресты по доносам... Предание гражданских дел военным властям, преследование по кляузам… Начальник края может только быть свидетелем происходящего. Мне не известно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских сажают в тюрьму по одному наговору... Это правда?

Вместо ответа я вытряхнул еще книжечку-дневник.

- Смотрите, командир драгунского эскадрона, корпуса Каппеля штаб-ротмистр Фролов.

Книжечку генерал Дитерихс только начал читать:

- ... На второй день Пасхи эскадрон ротмистра Касимова вступил в богатое село Боровое. На улицах чувствовалось праздничное настроение. Мужики вывесили белые флаги и вышли с хлебом и солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков, Касимов собирался покинуть Боровое, но его „излишняя мягкость“ была исправлена адъютантами начальника отряда, поручиками Умовым и Зыбиным. По их приказу была открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню…

И почти тут же отбросил с омерзением:

- Русский офицер такого сделать не может!

- Русский - не может, - я подобрал дневник и тоже оскалился:

- А вот колчаковский - запросто.

Дневник я убрал в сумку, взамен выложил следующий:

- Извольте. Барон Алексей Павлович Будберг. Вам неприятно, так и быть - я прочту. “... Население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и, что еще хуже ненависти, оно нам уже не верит, от нас не ждет ничего доброго… Мальчики думают, что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей… Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников.»

Немец и чех, не понимая сути спора, но чувствуя повисшее в полированных стенах напряжение, синхронно налили и выпили по кружке из термоса. Выбитые окна уже заделали, печь уже гудела, и от никелированных змеевиков шло тепло. Дитерихс молчал, не тронув своей кружки; так же молча ожидал и я.

Наконец, генерал махнул рукой:

- Уж если вы нас свергли... Так станьте лучше нас! Иначе не я - бог не простит.

Потянулся к медной кружке, выглотал остывший чай, не чувствуя вкуса.

- Черт бы вас побрал... Как вас там, Корабел?

- Корабельщик. А что до черта, так мои с ним дела - мои дела. Наши с вами дела - золото Республики. Я высказался, кажется, понятно?

- Безусловно, - проворчал Дитерихс. - Ян, давайте планировать операцию. Покончим с этим побыстрее. Вы останетесь?

- Увы, - мы с герром Штрассером решительно поднялись. - Долг зовет.

И направились к дирижаблям.

***

Дирижаблей над Кременчугом не имели ни Буденный, ни его противник Мамантов. А вот самолеты имели обе армии. Когда казацкие разведчики уперлись в конные патрули первоконников, а разведка Буденного из каждого выхода начала привозить по пять-шесть бойцов, исполосованных шашками джигитов Дикой Дивизии, оба командующих одинаково вызвали пилотов и поставили им одну и ту же задачу.

Решилась же задача совершенно различным образом.

Белые имели дюжину одноместных разведчиков, более-менее снабженных топливом, запчастями и механиками - все списанные аппараты Великой Войны, “Фарманы”, “Сопвичи”, “Ньюпоры”, с дичайшим зоопарком двигателей, работавших на чем попало. В морозы накатывающего солнцеворота удалось поднять из них пять. После первого же вылета осталось в строю два. Большевики трех потеряных самолетов и в глаза не видели, ибо пострадали аэропланы от замерзания смазки. Качалки управления заклинило, тросики разлохматились и порвались. Лишенные руля высоты, самолеты приземлились кое-как, сломав шасси, едва не убив отчаянных авиаторов.

Большевики с самого начала имели всего три самолета. Но все это были “Ильи Муромцы”, собранные из запасных частей, нарытых по Москве и Петрограду. Еще большевики имели наркомат информации. Благодаря широко поставленной рекламе, всякий грамотный, образованный человек знал: нет нужды пробираться на юг, рисковать собой в гетманской Украине, если можно пойти на прием в любой будний день и получить в наркомате оплаченную работу. Или даже, чем черт не шутит, сделать карьеру.

Так что за сборку и доводку кораблей наркомат усадил трех академиков, подперев их десятком инженеров уровня Ботезата и сотней вполне грамотных, трезвых студентов. Три самолета большевиков получили остекленные закрытые кабины, обогреваемые выхлопными газами четырех моторов. Моторы и механиков готовил профессор Лебедев лично. Правда, установить гидроусилители на управление не вышло даже у него. Для России начала двадцатого века гидравлика была то же, что нанотехнологии для начала века двадцать первого: все что-то слышали, но никто сам не делал. Просто ввели в экипаж сменного пилота, а места полежать и расслабить сведенную спину в “Илье Муромце” и так хватало.

В каждом самолете наблюдатель имел столик для карт, лампочку для ночных полетов, мощную немецкую оптику, запас цветных ракет и стальных цилиндриков с вымпелами для сбрасывания приказов или сообщений. Верхнюю полусферу прикрывал верхний стрелок со спаркой “максимов”, нижнюю - нижний стрелок с тяжелым “шварцлозе”, чтобы при удобном случае приласкать наземную цель. Вообще-то работа по земле не планировалась: вместо бомб тяжелые корабли несли те самые полевые рации весом в три четверти тонны, которые Русская Армия возила тремя двуколками. Раций набралось всего шесть штук. Две возили в полевом штабе Буденного, выделив на такое пару бронированных грузовиков. Одну оставили в Москве как образец и учебное пособие. Три раздали по самолетам.

Но главный секрет заключался даже и не в рациях. Авиаотряд получил под каждый самолет по шесть вагончиков на полозьях. Когда Буденный тыкал в карту заточенным карандашом и говорил: аэродром будет здесь! - то на указанном поле вдоль каждого самолета ставили две линии вагончиков, как бы заключая “Илью Муромца” в рукотворный капонир. Затем на крыши вагончиков ручными лебедками затаскивали стальные клепаные арки конструкции инженера Шухова, придуманные Владимиром Григорьевичем еще для павильонов Нижегородской ярмарки при отце свергнутого царя-Николашки. Стальные дуги вставляли в замки, защелкивали крепления- “клювики”, как на финских лыжах. Так же на замках вставляли продольные балки, раскосы, стойки торцовых стен. Говорили, что первый вариант сделали на болтах, и Корабельщик лично выгнал на сборку под ноябрьский мокрый снег всех проектировщиков. После чего глупости прекратились надолго.

На каркас тоже лебедками затягивали покрытие: прорезиненую ткань, отходы с дирижабельного завода, организованного Хуго Эккенером еще в августе.

Пока сборщики делали все это, механики в вагончиках начинали топить печки-бочонки, придуманные канадскими лесорубами для выгона скипидара. Воздуховоды “буллерьянов” быстро поднимали температуру в брезентовом ангаре достаточно, чтобы нежные пальцы механиков не примерзали к металлу, а моторы легко запускались. Вот почему “Муромцы” вылетали в любой мороз, а в плохую погоду не боялись, что буран обломает крылья прямо на стоянках: самолеты ночевали и обслуживались в самых настоящих ангарах.

Наконец, авиаотряд имел три трактора для таскания самолетов, расчистки полосы от снега и других работ. Например, можно было вспахать поле под озимые ближним селянам или нарезать механической пилой дров, и получить от села свиную тушу либо теплые кожухи на весь экипаж.

Вот как вышло, что Мамантов не знал о большевиках почти ничего; Буденный же знал о движении казаков почти все, причем получал сведения от пилотов мгновенно. В ответ штабная рация передавала экипажу “Муромца” приказы, которые пилоты сбрасывали прямо на головы нужным командирам красных полков.

Утром самого короткого дня в году авангард Мамантова перешел по льду небольшую речку Кагамлык. На северном берегу снова показалась жиденькая цепочка конных в припорошенных снегом “буденновках”. И Мамантов, полагая их разведкой или фланговым заслоном, приказал кубанцам Улагая скоренько сбросить краснюков на днепровский лед, вырубить, после чего продвигаться вперед - на Канев.

***

На Канев огнеметчиков перевезли с шиком, в реквизированном дорогом поезде. Впрочем, Вениамин - как и большая часть его бешеной команды - не заметил ни красного сафьяна сидений, ни лакированных панелей, ни начищенной бронзы. Люди его даже не пили - спали мертвым, черным сном, хотя бы так пытаясь уйти от происходившего вокруг ужаса.

“Царский атаман” Григорьев объявил Правобережье свободным от жидов. Так что все богоизбранное племя, невзирая уже ни на какие морозы, громадными толпами бежало через Днепр на махновскую сторону, или на Ровно к полякам, или на Каменец к венграм, на Коломыю к румынам, или на Чернигов и Туров к белорусам. Те тоже не особо привечали евреев, но хотя бы не укладывали их “шпалами” под английские танки.

Даже сам барон Врангель заикнулся было о “ненужной жестокости, восстанавливающей противу нас все цивилизованные народы”. Ему возразил не только Григорьев - но и, на удивление, командующий штурмовой пехотой Слащев. Причем “Царский атаман” сказал просто: “Вашим благородиям вольно было покарать Херсон и Каховку, а что же нам нельзя воздать коммунякам?”

Генерал же Слащев оскалился похуже иного упыря:

- Помнит ли ваше высокопревосходительство слова посланника Франции Мориса Палеолога, из выкраденного чекистами дневника? Их даже поганые большевики уже пропечатали во всех газетах. Француз так и написал: “Россия одна из самых отсталых стран в свете: на 180 мил. жителей 150 мил. неграмотных. А все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества.” Так-то нас трактует цивилизованный мир. И, сколь мы ни унижайся, мы для них поставщики пушечного мяса. Так долой ханжеские фиговые листки. Пусть не лезут к нам на задний двор. Атаман Григорьев прав! Да, прав! У трех четвертей Совнаркома еврейские фамилии. Каждый второй комиссар на нашем пути кудрявый и крючконосый.

Врангель только выругался и махнул рукой: командование требовало от него Канев, а поход и вовсе имел конечной целью Москву. Черт с ним, с Григорьевым, пускай тешится, лишь бы исправно давал фураж лошадям и еду людям.

Так что теперь за перевоз на ту сторону Днепра легко было получить хоть золото, хоть женщину, хоть что угодно вообще. Странное дело, команда огнеметчиков почему-то не пошла в загул, хотя трофеев им не жалели. После звенящей ледяной “пулеметен-штрассе”, после выкипающей на глазах крови, лопающихся в диком огне камней - все казалось ненастоящим, неправильным, да и попросту глупым. Так что, занявши вагон, огнеметчики просто допили водку и спали до самой выгрузки. Похмеляться Вениамин запретил: злее будут, когда выскочат.

Вышли, построились, поправляя на себе тяжелую сбрую. Защелкивали на товарищах подвесные ремни с баллонами - за спиной, где те не дотягивались. Словно девушки с порнографической открытки, поправляющие лифчики друг на дружке, думал поручик. Обгадили снег на обочинах. Наконец, разобрались и неровной колонной двинулись на город.

Канев сопротивляться не стал, но на милость белой армии не полагался также. Обыватели попрятались и разбежались кто куда. Злые, как дьяволы, маршировали походники по безлюдным гулким улицам. Переправы через Днепр даже не минировали, бросили так. Водонапорные башни на станциях без отопления замерзли, трубы и краны разорвало. На левом берегу походники начали стрелять по уцелевшим стеклам, по кошкам и собакам, выпуская не пригодившуюся предбоевую злобу. Кто-то бросил гранату в окно; бог весть, пришлась она по людям или хлопнула впустую. Унтер-офицер занес было руку для подзатыльника: ты что, дурень, боеприпас тратишь? Но пригляделся к почти вертикальным от кокаина зрачкам бомбиста и отступился с матом.

В конце концов, полки промаршировали через Канев на большевицкий берег - он даже назывался Левый. Теперь следовало дожидаться приближающегося с запада конного корпуса Врангеля, а с юга, уже по левому берегу - Мамантова.

Распихав личный состав по хатам брошенной деревни, командиры собрались в селькой школе, назначенной штабом.

- Господа! - начал показывать на карте командир полка. - Нам следует оставить завесу от возможного движения большевиков с севера...

Тут у Веньки в глазах потемнело; привидевшийся батя укоризнено покачал головой: “С варнаками связался, сын. Зелье глотаешь. Разве с такими людишками добра дойдешь?”

А потом здание школы и все хаты вокруг подскочили, провернулись в воздухе, рассыпаясь на кучу планок и глины, и осыпались, погребая под собой бестолково мечущуюся пехоту.

Накатившего через несколько секунд грохота морских пушек Венька уже не услышал. Просто было черным-черно, и было так долго-долго, всегда-всегда. Потом кто-то рванул за плечо, вырвал из блаженной теплой черноты в ледяную боль. Венька окончательно потерял сознание и уже не услышал, как матерятся над ним люди в припорошенных снегом шлемах.

***

Люди в припорошенных снегом шлемах завели авангард Улагая под пулеметы; но пулеметов оказалось всего пять-шесть. Очевидно, ловушку настораживали на сотню Дикой Дивизии или отряд флангового охранения. Дивизия Улагая изрубила так и не побежавших краснюков прямо на позициях. Но тут из-за холмов выкатились ровной рысью плотные массы конных, знакомых еще по Кубани, взлетели шашки, закувыркались гранаты, поднялся с обеих сторон поля густой мат - и понял Улагай, а потом и сам генерал Мамантов, что ловушку настораживали совсем не на отбившийся от своих полк.

Ловчить и маневрировать сделалось никак: большевики прижали змею Похода к плавням и давили, давили, многотысячной конной массой гнали на слабый у берега лед. По конной лаве стоило бы сперва ударить пулеметами, накрыть шрапнелью. Но ярость всклубилась от копыт, захлестнула поле, багровым затянула глаза. Не то, что шашками - зубами бы рвали наконец-то увиденного воочию врага. С обеих сторон быстро расстреляли патроны в пистолетах и винтовках. Подскочившие на удар шашкой противники не дали перезарядиться. Опрокидывались красные и белые тачанки, замолкали пулеметы. Опустили руки расчеты трехдюймовых полковушек: в сцепившейся массе чужие ничем не отличались от своих.

Повсюду засверкали шашки, и тотчас же выяснились две вещи, неприятные обеим армиям. Первое, что большевики подготовились лучше: у каждого бойца на теле висела жилетка с вложенными пластинами железа, и полосовать его шашками не имело смысла, приходилось выцеливать горло. Второе, что рубились белые намного лучше. Хорошее снаряжение красных всего лишь уравнивало шансы.

Тогда Буденный кивнул радисту - тот отстучал кодовый сигнал. Кружащий над свалкой “Муромец” выпустил три красные ракеты, указывая резерву направление атаки. Командир интербригады Лайош Виннерман встал на стременах:

- Солдаты! Помните Омскую присягу! Русская революция, как революция за освобождение трудящихся народов, является в то же время и нашей революцией, революцией венгерских трудящихся!

И бывший седьмой Дебреценский полк ударил в стык между кубанцами Улагая, терскими казаками и донскими сводными полками. Понимая, что для всадника главнее всего, Буденный позволил венграм самим отбирать лучших лошадей. Мадьярскую интербригаду снабдили златоустовскими шашками, даже подогнанными по фигуре броневыми нагрудниками и стальными же касками, отштампованными на пробу Ижорским заводом. Так что красные гусары одним ударом рассекли Крымского Дракона на две части.

Но белые рубились все же намного лучше основной массы буденновцев, да и отступать казакам было некуда. Безо всяких объяснений походники понимали: разобьем сильное войско красных - нескоро те по заваленным снегами дорогам соберут новое. А покажем спину - вот здесь точно гибель. Не догонят большевики, так благодарные за Херсон селяне перережут давших слабину. И, в конце-то концов, уже скоро должен подойти Врангель. Доскакала эстафета, что-де Канев занят без боя, и что переправы целы. Следовало всего лишь продержаться, и казаки держались.

На другой стороне поля первоконники тоже не собирались отступать, и все по той же причине. С юга шли белые. Все те дворяне, урядники, “благородия”, которым требовалось кланяться, которые в любом споре и на любом суде были правы перед бедным и рабочим человеком; баре, у которых была земля, заводы, деньги; под которых такая же толстопузая Дума голосовала законы.

Почти до человека были равны сдвинувшиеся полки. Резались ножами, в упор палили береженный “для себя” патрон. Прямо на теле подрывали гранату и умирали с радостным смехом, видя, как валятся окружившие враги. Осатаневшие кони выкусывали мясо из бедер кого поближе. Кованые “по зиме” шипованные копыта вбивали упавших в буро-красную кашу из глины, крови, растаявшего снега.

По уму, следовало прекращать бой, трубить отход. Например, предоставить изобретенный еще Чингис-ханом “золотой мост”: открыть в кольце дырку, и пусть бегут в нее. Беглец не загнанная в угол крыса, насмерть уже стоять не хочет. Еще можно отступить самому. Выманить противника на ложное преследование, растянуть и тогда уже слитными клиньями рвать неплотные колонны, в азарте преследования потерявшие локтевую связь.

Но такова была обоюдная злоба, что не слушали приказов на обеих сторонах поля. Пропадали в свалке казацкие посыльные, напрасно “Муромец” выжигал разноцветные ракеты. Каждому казалось: вот еще удар, еще вот этого достать - и покатятся, опрокинутся, подставят спину!

В небе один из уцелевших белых истребителей, поняв, что на пулеметах “Муромца” никак не взять, набрал высоту и спикировал точно в середину большевицкого корабля. Пилот, однако, сумел подвинуть четырехмоторный корабль так, что “Фарман” всего лишь обрубил правое крыло - но и этого хватило. “Муромец” крутанулся, сделал несколько витков и ударился в лед; сверху на нем горел самолет храбреца. Таран видели оба командующих, и оба поняли, что настало время последнего резерва, последней соломинки.

Мамантов приказал двинуть в линию тех немногих священников, кому пузо не застило бога; высоко воздев кресты, батюшки закричали: “Да воскреснет бог! Да расточатся врази его!” - и тоже двинулись к черной воронке. Понимая, что сбереженную горстку бойцов бесполезно бросать в огонь, что надо зайти хотя бы во фланг, а лучше всего в тыл, Мамантов избрал для обхода путь по замерзшему Кагамлыку.

Навстречу ему, точно из тех же резонов, повел полк штабной охраны лично Буденный. Саперы настелили гати поверх слабого прибрежного льда и убедились, что на глубине лед прочен достаточно. Буденный обернулся к начальнику штаба, царской выделки генералу Сытину:

- Павел Павлович, вам и карты в руки. Схожу, встречу гостя дорогого. Мамантов приписной казак Нижне-Чирской, а сам я Сальского округа. Как не приветить земляка!

Сведя коня по гати на лед, Буденный обернулся к большому армейскому оркестру:

- Играть, хлопцы! Хоть кровь по колено, хоть по горло в лед уйдете - играть! Наши должны слышать, что в тылу казаков “Интернационал” играет. А и казаки должны слышать... Зеленую ракету!

Заревели медные геликоны, покатился их гул по льду, эхом отразился от глинистых берегов; и захрустел Кагамлык под сходящимися полками. Буденный выгнал коня вперед всех - и Мамантов сделал то же.

- Что, казара! - Буденный выдернул шашку, - нагаечник, царский кулак! Теперь не походишь над народом с плеткой!

- Иногородний! - крикнул Мамантов, горяча коня, чтобы не боялся идти против ревущего трубами строя красных. - Ты и не казак вовсе, правильно сторону выбрал. Мы твою голову собакам скормим!

- Облезешь, - хмыкнул командарм, - и неровно обрастешь.

Лучшему наезднику Донского полка горячить лошадь не требовалось, конь слушался одних шенкелей. Гнедой Буденного и вороной Мамантова съехались на льду Кагамлыка, под кружащим в звенящей синеве самолетом: у большевиков нашлась быстрая замена сбитому.

Конные поединки - мгновение; Мамантов исхитрился рубануть по правой руке соперника и оскалился, обернувшись:

- Что, краснопузая собачка, лапку перебинтовать надо?

- Я и левой умею, - спокойно сказал Буденный, колющим ударом “от плеча” забивая полосу стали в глазницу белому генералу.

Мамантов рухнул; через долгие-долгие пятнадцать секунд по упавшему захрустели копыта буденновского резерва. Навстречу им двинулись казаки, впервые за весь поход задумавшиеся, что можно ведь и проиграть. Но уже было поздно. Ревели собранные по всем полкам трубы. “Интернационал” торжественно катился по замерзшей речке, приводя в трепет белых и вливая новые силы в красных. Здесь бы помогли пулеметы, да только давно потонули тачанки в свалке. На обоих берегах Кагамлыка уже не стало сил ругаться - хрипели люди и кони, почти одинаково роняя белую пену, покрывшись коркой соли от высохшего пота. Буденновский полк опрокинул сборную солянку Мамантовского личного конвоя - и те были рубаки, и те не струсили, да только личная сотня против тысячи укомплектованного полка не тянет!

Красное знамя вынесли в тыл отрезанной голове Крымского Дракона - кубанцам Улагая. Там и здесь поднялся крик:

- Мамантов убит! - но даже это не помогло разделить вцепившиеся друг в друга рати. Если кто и хотел бежать, сейчас его замечали пилоты сменяющихся “Муромцев”, указывали красной ракетой, а там уже догоняли, кто ближе.

Пленных не брали. Казаки отбивались яростно - никогда в жизни они так не рубились! - но с каждым упавшим под копыта казаком росло преимущество красных, росла их уверенность. Вот уже там и сям стали слушаться команд. Вот уже где-то разорвали дистанцию, давая работу пулеметным тачанкам. Вот уже чертов самолет выпустил ракеты в сторону обоза...

К сумеркам от сорока тысяч корпуса Мамантова осталось едва тысяч десять, сбившихся вместе, клином прорубившихся к Днепру и по льду отбежавших на Кременчуг. Туда же сбежала прослышавшая о разгроме Дикая Дивизия, прекрасно понимая, кем Буденный займется после казаков.

Передовые части Врангеля добрались до Канева после холодного полудня. Их встретили остатки штурмовиков Слащева, попавших на ночевке под удар железнодорожной артиллерии красных. Тело самого Слащева отыскалось под камнями брошенной помещичьей усадьбы, причем было заметно, что разведка большевиков побывала здесь после обстрела и унесла все бумаги, какие нашла.

Барон Врангель не повел конницу под жерла морских орудий и вообще не полез на “большевицкий” берег. Он взорвал мосты и согнал пойманных обывателей на строительство настоящей линии обороны: с окопами полного профиля, с орудийными и пулеметными казематами.

Изо всех участников декабрьской кампании более всего выиграл Григорьев, подмявший почти всю правобережную Украину. В тот самый Солнцеворот, когда Крымский Дракон захлебывался в собственной крови на берегах Кагамлыка, Григорьев опрокинул тонкую цепочку “сечевых стрельцов” и вышиб из Киева Петлюру.

Солнце село и самый короткий день в году, наконец-то, закончился.

+9


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ