NERV

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ


ХОД КРОТОМ

Сообщений 361 страница 370 из 629

361

Зануда написал(а):

на станции Дно

На станции Дно российская монархия пробила очередное дно.

Тот случай, когда захочешь - лучше места не найдёшь.

Не подкинуть ли этакий анекдот тому ж Маяковскому? Он это в стихах обыграет по-любому.
А то такая коллизия получается, когда смешно и понятно только Корабельщику.

Отредактировано Т-12 (22-09-2019 01:24:22)

+1

362

Зануда написал(а):

Так что вашему герою надо или всех великих князей в Крым собирать

Уже.

+1

363

КоТ Гомель написал(а):

См. главу "Клистир до Киева долетит" на фикбуке, или здесь, искать на фамилию Боткин


Так к ней-то у меня и претензия. Про князей должны были заговорить ещё в Москве, планируя операцию. Хоть словечко или фразу, в духе "Но Николай отрёкся в пользу Михаила" - "И Михаила заберём". Решать, разумеется, вам как автору...

+1

364

Зануда написал(а):

"Но Николай отрёкся в пользу Михаила" - "И Михаила заберём".

"И тебя вылечат, и тебя вылечат..."(с)  http://read.amahrov.ru/smile/laugh.gif

+1

365

Всех не упомянешь, увы.

0

366

Солнце село и самый короткий день в году, наконец-то, закончился.

***

Закончился самый короткий день в году; завершилась и самая длинная ночь. Лишь к полудню Солнце показалось над верхушками леса, потянулись впереди конных длинные-длинные тени, зарябили отблески на рельсах Дарницкого моста, и засверкали золотые головы киевских церквей.

На подъезде к мосту, через реку напротив древнего Выдубицкого монастыря, монахи коего завели перевоз еще чуть не при Кирилле и Мефодии, отряд придержал одинаковых вороных. Столпившиеся перед насыпью жители безымянной слободки не ждали беды от жалкого десятка бойцов и беззастенчиво разглядывали лоснящихся жеребцов, кожаные куртки, папахи, дорогие сабли - все черное, только камни на саблях красные, иголочками сверкают в низком солнце зимнего полудня. Всадник посередине строя держал на седле закутанного в бурку ребенка, он-то и спросил:

- А что, люди добрые, где тут ближайший доктор?

Киевляне переглянулись и заворчали:

- Подо льдом, стал-быть, - сплюнул подпоясанный веревкой дед, натирая мерзнущие уши, кутаясь в непонятные лохмотья.

- Атаман Григорьев за статочных людей. А голодранцев и жидов приказал вешать, - пробасил толстый мужик в не сходящейся на животе шинели.

- Доктора каждый второй кучерявый да кривоносый. Стали бить жидов, так и русские доктора все попрятались, - глядя в синие тени на снегу, вздохнула бабка, оправлявшая ватник.

- Микола было спрятал одного, так донес кто-то, - крикнули в задних рядах. - Ну, вместе их и утопили, связанными.

- Нету доктора. Езжай до города, вдруг там не всех жидов побили, - подвел черту мужик в хорошем офицерском полушубке и валенках, но без штанов. И тут же в задних рядах кто-то сочно выдохнул:

- Эт’вряд ли...

Кони двинулись к подъему. Передовой конь зафыркал, не пошел на пропахшую креозотом насыпь. Тогда всадник наклонился к самой гриве и сказал ровным тоном:

- Смотри, Остап! Расколдую тебя в человека обратно! Поищешь тогда детям на обед, жене на платье, не так побегаешь, как под седлом у меня!

Конь, явно поняв сказанное, мотнул головой и вынес легонького небольшого наездника на рельсы тремя скачками.

Жители слободки так и обмерли. Десяток вороных все же взошел на насыпь, хотя бойцам пришлось для того спешиться.

- А... - уронил руки вдоль тела дед, - никак, Батька?

- Точно. Вон тот чернявый - то Семка Каретник, над конницей старший.

- В черном бушлате с золотом - Федька Щусь.

- Матрос, гляди, как чуб выпустил.

- Седой - Аршинов, ученый человек, из Москвы самой к Батьке приехал.

- Уважают, вишь...

- А Левка где?

- Должно, на хозяйстве остался...

Кони поднялись и пошли по шпалам к мосту - черные силуэты на обжигающе-синем небе - и скоро исчезли в отблесках стальных ферм Дарницкого моста.

С моста отряд свел коней через лесок, уже к самому подножию Выдубицкого монастыря. Монахи неодобрительно глядели на безбожников, проехавших, не ломая шапки, не крестясь. Вот Григорьевские хлопцы, хотя и озоруют относительно баб и людей богатых, однако же бога не забывают. Иные даже делают и вклады.

А эти черти - черные на вороных конях, едут и морды кривят. Чего кривиться? Подумашь, тела валяются. Если бы люди, то грех. А жидов приберут вскорости, как хлопцы нагуляются. Тут, выше на горку, еврейское старое кладбище как раз. Утихнет пальба и хмельное буйство казацкое, выползут из тайных нор жиды, похоронят своих, и снова засверкает бестревожно дорога на Караваевские дачи, помчат на санках заможные люди с девками. Глядишь, кто и задумается о душе вечной, бессмертной, о Христе, что его те самые жиды продали, за что нынче кару и принимают. Нет же, крутят головами, хмуро едут редкой цепочкой - сквозь весь район Зверинец, потом наверх, по Печерской улице, вдоль рельсов двенадцатого маршрута, к Арсеналу и Военному училищу...

Подъехали к остаткам колокольни Троицко-Ионовского монастыря. Когда шестого июня громадный взрыв потряс Киев, выбрив начисто хатки Зверинца, стерев монастырь до земли, уцелел только уставленный в небо сломанный палец колокольни. Во взрыве том подозревали большевиков, но много позже перехватили уже в самой Вене переписку французов, и установили, что за терактом стояла Антанта. Не понравилось англичанам, что гетман Скоропадский задружился с немцами, вот и рванули джентльмены Арсенал шестого июня, а десятого подожгли склады на Подоле.

Сегодня гетман уже был далеко в Берлине; но и скинувший его Петлюра тоже владел городом недолго: пришел “царский атаман” Григорьев.

Семен Каретник сплюнул:

- Потом куда?

- Не говори, товарищ, - повертел чубом красавец-морячок Щусь, разглядывая повешенных на деревьях, - вот не то, чтобы я так уж любил иудейское племя, а все же зря это Григорьев.

- Большой город Киев, - хмурый Аршинов, привыкший более к перу и бумаге, чем к пистолету, ежился от холода и разлитой вокруг смерти. - Что же нам, кричать сейчас: доктора?! Так никто и не услышит, спят все после попойки. Тоже мне, революционеры. Как он там?

Боец отвернул край бурки, потрогал Васькин лоб, выругался и ответил:

- Горячий, что печка. Плохо.

- Тут военный госпиталь, да и фельдшерская школа рядом, - уронил передовой всадник. - Заедем?

Взяли левее, через пустую и жуткую Печерскую базарную площадь, по которой лениво переползали неприкаянные газетные листы, укрываясь от ветра, как живые. Затем еще левее - выехали к Военному Госпиталю. Квартал огораживался кованой решеткой на кирпичных столбах - вдоль Госпитальной улицы так точно. Громадный госпиталь, в годы Великой Войны принявший почти пятьдесят тысяч раненых, не мог закрыться и не закрылся; сейчас там суетились люди. Несли носилки, немым голосом причитали растрепанные старухи - конники знали уже, что тем старухам еще вчера могло быть по девятнадцати лет. Вышедший на грязно-серое крыльцо человек в белом халате, с налитыми кровью бессонными глазами, читал с мятого листа:

- ... Эсфирь Мееровна Валдман, девяти лет, разрыв снаряда. Кто родственники? Фейга Геллер, сорок два года, огнестрельное ранение в сердце. Кто привозил? Сура Каневская, тринадцать лет, огнестрельное ранение... Родственники есть?

- Стой! - Аршинов поднял руку. - Ну их к черту. Здесь мальчишку, пожалуй что, одной тоской разъест не хуже кислоты. Надо к кому-нибудь на квартиру.

Конники переглянулись. Предводитель их поднял глаза к синему-синему небу, к лишнему небу, к ненужному небу - здесь, где тела выдавали, как хлеб или патроны, как что-то необходимое и существенное, за чем десятки человек стоят и мерзнут всю ночь - яркое полуденное солнце смотрелось откровенной насмешкой, а настоящими выглядели только холод и поднимающийся ледяной ветер, обещающий к вечеру перемену погоды.

- Значит, судьба... - Махно безразлично пожал плечами, тронул коня. - Веди, Семен, ты в Киеве жил. Андреевский спуск, тринадцать.

- О, так это на самый Подол, - Семен Каретник почесал затылок под папахой. - Добро, что кони на шипы кованы: тут все брусчатка, да все под горку.

И решительно потянул правый повод.

- Да после такого захочет ли твой доктор с нами разговаривать?

Махно промолчал; только сунул руку к поясу, где болталась дорогая тяжелая сабля, огладил торчащую рукоять и вернул руку на теплую конскую шею. Вороные, чуя напряжение седоков, стеснились ближе. Грозовой тучей ехали через разоренный город черные всадники. В окнах и подворотнях вслед им крестились и шептали проклятия киевляне, не осмеливаясь, однако, не то чтобы кинуть булыжник, но даже и выругаться в голос. Извилистая Госпитальная, широчайшая Бессарабская площадь, резко воняющий на морозе Ночлежный дом, бесполезная красота Бибиковского бульвара... Тут все тела уже убрали, вычистили и подмели, чинно прохаживались хорошо одетые граждане - те самые “статочные”. В смысле, “достаточные”, богатые, люди с достатком. Аршинов глядел на тронутые морозом румяные щеки, а видел воспаленные глаза доктора на крыльце госпиталя, и в ушах все стучало: “Айзик Феллер, двенадцать лет, огнестрельное ранение... Сура Медникова, двадцать восемь лет, огнестрельное ранение...”

Справа проплывал Дворцовый Киев - золотой и белокаменный, высвеченный прекрасным зимним днем, украшенный снегом, оттененный черной штриховкой знаменитых киевских лип, сияющий и смеющийся; слева от Аршинова боец держал закутанного в бурку мальчишку. Аршинову поминутно казалось, что даже сквозь бурку он чувствует исходящий от свертка жар. Только сыпного тифа им в отряде и не хватало!

Проехали Владимирскую; слева Семен плеткой указал громаду здания с колоннами, с полукруглым выступом:

- Вот здесь Центральная Рада заседала.

Никто не проронил ни слова. Кони шли уже в ногу - как всегда перед атакой - но никто не останавливал гостей. Едут анархисты, значит, надо им. Главное, что не большевики, что не сверкают красные звезды.

Большевики приходили в начале восемнадцатого года, так было все то же самое. Только “царский атаман” бил одних жидов, а большевицкий командующий Муравьев, бывший царский поручик, без разбора бил всех, еще и похвалялся: “Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, потому что наш лозунг — быть беспощадными!”. Дзержинский, конечно, арестовал Муравьева уже в апреле, да только арест не вернул мертвых, не восстановил в киевлянах доверие к советам. К тому же, летом так и не расстреляный Муравьев сбежал в Казани от большевиков к белочехам, увел за собою два полка, и этим словно бы утвердил свою кровавую правду...

Наконец, улица Владимирская уперлась в Трехсвятительскую: слева церковь, справа церковь. Приняв между громадами храмов налево, кавалькада дошла до проезда, резко ныряющего направо и вниз, к Днепру.

- Во, - Семен вытянул руку с плеткой, - Андреевский спуск. Спешиваемся, тут круто.

Повели коней в поводу. Тринадцатый дом оказался приличным двухэтажным строением, выкрашенным в солнечный желтый свет. В глубине скромного дворика чернел то ли дровяной, то ли каретный сарай. Батька подошел к парадному и молоточком погремел в дверь:

- Здесь ли доктор живет?

- Какого вам еще доктора, сволочи? - отозвался изнутри напряженный молодой голос. - Мало вы их побили в городе?

- Что ты делаешь, Никита! - всхлипнул женский голос. - Не надо их злить!

- Я на бойню бараном не пойду, - отозвался молодой, - и Михаила им не дам! Убирайтесь! У меня к браунингу две коробки патронов!

Люди Махно и сам он тотчас разошлись по сторонам, чтобы избежать выстрела через дверь, не вынимая, однако, пистолетов.

- Не дури, парень, - сказал Махно. - Мы не григорьевцы. Мы приехали в город сегодня в полдень только. У нас мальчишка раненый, мы его в степи подобрали. Горячий уже. Мы заплатим золотом!

- Почему в госпиталь не повезли? - раздался уже третий голос, мужской и более глубокий, чем звонкий тенор Никиты.

- Ехали мимо. Им не до нас теперь, - коротко сказал Махно. - Скажите, Михаил Афанасьевич - это вы?

- Я, - отозвался третий голос. - Но вы-то откуда меня знаете?

- От вашего знакомого по Смоленской губернии, где-то в селах вы его лечили, - соврал Махно. Ведь навряд ли Корабельщик встречался когда-нибудь с этим доктором.

- Знакомый как раз просил вам передать кое-что, да откуда нам было знать, что мы попадем на утро после погрома. Нас боитесь впускать, возьмите мальчишку хотя бы. Мы положим его тут, а сами уйдем.

- А, дьявол! Никита, следи! - и невидимый пока Михаил Афанасьевич загремел засовами. Судя по звуку, дверь еще что-то подпирало изнутри, так что вход открылся не скоро.

Против ожидания Никиты, никто из бойцов не бросился в дверь с криками. В дом вошли невысокий брюнет, стучавший в дверь, да за ним рослый казак со свернутой буркой в руках, да высокий седой мужчина с тонким лицом ученого, смотревшийся среди откровенной банды неуместно и дико.

Поднялись во второй этаж, тогда положили бурку на стол и развернули - завоняло так, что вышибло слезу.

- Вот же черт! - обреченно выдохнул Михаил Афанасьевич. - Гангрена. Резать надо, господа. Немедленно. И хорошо бы, кабы заражения крови не случилось. Кто это сделал такое с ребенком?

Бессознательный ребенок не ответил, промолчали и гости. Засуетилась женщина, открывая бельевой комод. Нагрели воду. Раскатили на столе простыню, возле керосиновой лампы поставили еще десяток свечей. Доктор принес кожаный саквояж, раскрыл. Холодно засверкала медицинская сталь. Никита, ругаясь тонко, неумело и от этого особенно жутко, раскрыл раму, чтобы уменьшить вонь. Аршинов подобрал забытый Никитой браунинг, двинул флажок предохранителя и осторожно положил на комод, в обещанную коробку с патронами.

За подоконником понемногу темнело. Солнце уже ушло с кривого Андреевского спуска. Махно тронул Михаила Афанасьевича за плечо:

- Доктор, пока вы не начали. Вы все же от вашего знакомого возьмите, не зря же я из Москвы тащил, - и выложил на столик перед окном звякнувший кулек.

- Не знаю я таких знакомых, - помотал головой доктор, уже державший руки в ванночке с дезраствором. - Кто хоть?

- Сказать по правде, - Махно поморщился, - я его и сам толком не знаю.

И поспешил сменить предмет беседы:

- А Григорьев за это... - кивнул на окно, - уже сегодня ответит. Мы потом заедем, узнать, что с мальчишкой. Семен!

- Да, батько! - отозвался из-под окна Каретник.

- Оставь тут пару хлопцев, чтобы разные дурни не мешали доктору свое дело делать.

- Я останусь, - вызвался Аршинов. - Там от меня немного толку.

Махно молча хлопнул его по плечу и скатился вниз по ступенькам; из открытого окна долетел его приказ:

- Поехали, сегодня еще в штаб успеть надо. Побеседовать с царевым атаманом.

***

Побеседовать с царевым атаманом получилось намного раньше, чем в штабе Григорьева. Большая часть григорьевцев еще только пила рассол после вчерашнего, а меньшая часть, матерясь, тащила службу за них всех. Они-то и сообщили, что в городе Махно с ближними. Во всем огромном Киеве на данную минуту Григорьев располагал всего пятеркой вернейших людей, прочие не могли отойти от постов, чтобы не утратить контроль над городом. Так что пятеро самых трезвых телохранителей взгромоздились на коней - белоснежных, с расчесанными гривами, с длинными хвостами, взятыми в какой-то барской усадьбе. Григорьев и сам не помнил, пощадил он тех бар - или пошли они по колее, как тысячи и тысячи убитых гражданской войной... Атаман глотнул поданную холуем стременную чарку, тронул повод и отправился встречать легендарного гостя из “мужицкого рая”.

Белые и черные кони съехались на широкой улице Александровской, в накатывающих сумерках. И Махно, и Григорьев прославились уже скорыми на расправу, так что зеваки быстро разбежались куда подальше. Низкое солнце горело в щели между облаков, как зрачок в щели между опухшими веками тифозного больного; ветер с мелкой крупой дергал поминутно холодом спину и ноги, как воспалившаяся рана. Метель приходилась Махно в спину, а Григорьеву в лицо, вынуждая того морщить округлое лицо, жмуриться, забивая голос. Отъехали от ветра чуть в сторону, на Садовую; тогда Махно сказал:

- Что же вы, Никифор Александрович, натворили? Вы так опозорите все революционное дело!

Григорьев покривился и ничего не ответил, размышляя: приказать уже ударить в сабли, либо застрелить Махно собственноручно? Сильный и умный конкурент “царскому атаману” вовсе не требовался. Если Махно допустил глупость, по какой-то причине явившись Григорьеву в руки лично, то владыка Киева не собирался упускать шанса.

Но язык вечно пьяного “царского атамана” сработал вперед ума, и Григорьев, покачнувшись на седле, огрызнулся:

- Зато пожил! От крестьянской хаты до царской дочери поднялся!

- Стало быть, не врут, что купил тебя Деникин висюлькой да пиздюлькой! - сплюнул Каретник, весь брезгливо перекосившись.

- Ты, Семка, дурак, и атаман твой дурак, - засмеялся Григорьев. - И вы бы могли в масле кататься, да продать себя не умеете, вот и не платит вам никто!

— Ах, продать? - страшно закричал Махно. - Продать революцию? Продать своих? Стой же, слезай с коня!

Григорьев только длинно сплюнул и схватился было за пистолет - но Лешка Чубенко, будучи наготове, выстрелил в упор и попал выше левой брови.

- Ой, батько, батько! - крикнул Григорьев ни зло, ни отчаянно, а только удивленно, и повалился с коня. Батько же прогремел:

- Бей атамана!

Григорьев побежал вдоль улицы; Чубенко в азарте тоже выпрыгнул из седла и бежал следом, стреляя “царскому атаману” в спину. Похмельные телохранители еще только вытаскивали кто пистолет, кто саблю; Каретник перехватил одного из них за руку, а Махно выстрелом в лицо свалил григорьевца. Прочих стоптала и срубила махновская охрана.

- Упал, - доложил вернувшийся Чубенко, - и я его добил. Уходим из города?

- Черта, - отозвался уже успокоившийся Махно. - Нас тут никто не видел, сейчас укроемся у доктора того, там в саду сарай, коней поставим. А назавтра здесь уже большевики будут.

- Откуда знаешь, батько? Снова в черном зеркале видел?

Махно на такие вопросы не отвечал никогда, не ответил и сейчас - но хлопцы понимали, что всякая чародейная вещь дается под зарок. Видимо, у батьки зарок молчать; ну так и пусть молчит - мы сами не дураки, соображаем.

Тронули коней и поехали петлять по Киеву: сперва верхом, потом низом, вдоль Днепра, усеянного черными фишками набирающих воду в прорубях людей. Ехали добрый час, позволяя начавшейся метели скрыть следы. Семен Каретник, приблизившись, негромко сказал Махно на ухо:

- Батько, а не глянешь ли ты в том зеркале совета для пацана, что мы подобрали?

Махно покосился на соратника и отмолчался опять, но Семен по каким-то, самому себе неясным признакам понял: Нестор сделает. Надо только устроить ему на час или два комнату, чтобы совсем-совсем никто не подглядывал. Но это не беда: у одного доктора в квартире восемь комнат, Семен успел посчитать. А есть в доме и еще три квартиры. Если хозяев попросить вежливо, да оставить им ту половину свиньи, что во вьюках, комната найдется.

***

- Комната найдется, не в том горе, - серьезно сказал Семен доктору. - А хочу я это мальчишке сказать, чтобы цель была. Мечта. Иначе начнет он себя жалеть - вот ему и конец. Сопьется, не то руки на себя наложит. Ведь не за этим же мы его тащили через пол-Украины, да и вы операцию на ходу делали тоже не для этого.

Доктор устало улыбнулся:

- Семен, а вы задумывались когда-либо, что все ваши войны, усилия, старания - чтобы обеспечить людям возможность именно так вот расстраиваться? Ссориться, обсуждать приданое, ругать начальника? На что потратят ваши же потомки завоеванное вами для них счастье?

- Вы умный, доктор - вот вы и думайте. Книжку напишите для таких дурней, как мы. Если получится, дети наши будут ученые, книжку вашу прочитают. А мы сейчас бьемся за то, чтобы эти дети просто были... Ну что, никак, очнулся?

***

Очнулся Васька от земного дрожания. Лежанка его содрогалась резко, словно конь подбрасывал, подпрыгивая на всех четырех. Звенели стекла... Стекла?

Васька чуть повернул голову: лежал он в чистой комнате под белым высоким потолком, на чистых простынях. Двинувшись было встать, подросток не удержал равновесия и упал на подушки обратно.

Вошел Доктор - с большой буквы, как на картинках. Белый халат, белая шапочка, только лицо непривычно молодое и не по-доброму грустное.

За Доктором вошел широколицый хлопец в кожанке, положил на столик у кровати фуражку, сам сел на стул с гнутой спинкой и раскрыл большой блокнот.

- Здравствуй, хлопче. Я Семен Каретник, начальник конницы Революционной Повстанческой Армии Украины. А как твое имя?

За окном опять резко и грозно ударил гром - задрожали стекла, даже чуть заметно подпрыгнула кровать.

- И ведь это за Днепром еще, - уронил военный. Подросток же сказал:

- Васька... Василий Ильич Баклаков.

- Василий, прежде, чем доктор тобой займется, ты мне главное скажи. Кто село ваше жег?

- Офицеры, - твердо сказал парень. - Кокарды, триколор. Все хорошо видел. Все расскажу. А вы... Махновцы?

- Мы вольное повстанчество рабочих и крестьян, - серьезно, как взрослому, ответил Семен. - У нас кумиров нет.

И покосился на едва удерживающего саркастический смешок Доктора. Заскрипел карандашом:

- Василий... Иванович... Баклаков... Лет сколько?

Васька пожал худенькими плечами:

- Мамка сказывала, два года до японской, как я родился. А папаня говорил, год.

- Жил где?

- Родился на Алтае. Сюда к маминой сестре переехали, она говорила, тут земля лучше. Чернозем... - Васька прикусил губу и все-таки не расплакался. Семен вздохнул и поднялся:

- Ну, полный протокол я после напишу. Пока вон, доктор тебя осмотрит.

Взамен вышедшего военного явилась женщина - должно быть, сестра милосердия. Вдвоем с Доктором они ловко, привычно помогли больному помочиться. Затем женщина унесла посудину, а Ваську принялся ощупывать и выслушивать Доктор. Вертел с боку на бок - Васька все понять не мог, что же не так.

Наконец, понял.

- А... Доктор...

Вернувшийся Семен снова сел на стул возле кровати, посмотрел на слепо шарящего по простыне парня и сказал:

- Не старайся, нету их. Отморозил ты ноги, они гнить начали. Вот и пришлось. Ты плачь, если хочешь. Я бы плакал.

Васька разогнулся и сел на кровати, не заметив, кто ему подсунул подушку под спину: то ли поджавший губы Доктор, то ли хмурый Семен.

Дом снова подпрыгнул от громового удара.

- Зато воспаление легких не случилось, - произнес Доктор. - Не знаю, где вы этот препарат нашли, но мальчику повезло. Сам удивляюсь, как подействовал.

- Повезло? - крикнул Васька. - Да чтоб вам всем так везло! Мать убили, отца убили, хату спалили, а теперь и ног нету!

- А мог бы еще и от горячки сдохнуть, - сдвинул брови Семен. - Теперь это запросто.

Доктор вздохнул, махнул рукой и вышел.

- Кому я безногий нужен буду? - Васька, наконец-то, заплакал. - Начерта же вы меня спасали? Там бы прикопали, то хоть не мучиться!

- Это всегда успеется, - уронил Семен и молчал долго-долго. За окном все так же гремело. Вздрагивали половицы. Тоненько, противно звенело стекло. Каретник насчитал восемнадцать раскатов. Солнце успело заметно передвинуться по небу.

Наконец, Васька замолчал. Тогда Семен, все так же не меняясь в лице, подал ему открытую флягу:

- Один глоток, маленький.

Васька глотнул - как живого пламени! - но и это не стронуло черное отчаяние.

- Что это? - спросил он, только чтобы не молчать.

- Старый казацкий состав, - Семен закрутил флягу и убрал. - Водка с порохом. Старый порох, дымный. С новым так не делай, отравишься. Да и со старым по капельке. Слушай меня, хлопец. Мы тут вторую неделю, и дольше ждать не можем.

Подросток выпрямился, поморгал сквозь слезы на свет.

- Это вы меня нашли?

- Тебя разведка красных нашла. Но у них приказы свои. Как узнали, что мы на Киев идем, так и передали тебя: все же доктора в Киеве найти проще, чем посреди поля.

- Ну так что?

- Ну так вот что, - Семен опять развернул блокнот. Васька отсюда видел, что листы из отличной белой бумаги, карандаш оставлял на них четкую линию, приятную и неожиданно радующую глаз. Или это уже ударила в голову казацкая “старка”?

- Расскажи мне для протокола...

Как же оно шарахнуло! Семен чуть со стула не упал! Стекла рванулись, что кони из упряжки, верхнее правое треснуло.

- Пристрелялись, жабы, - довольно сказал Каретник. - Сейчас как начнут залпами жарить - конец Врангелю. Проломят фронт у Василькова, зайдут на Канев со спины, и не помогут Врангелю взорванные мосты. Точно амба!

- Еще прежде того стеклам нашим амба! - проворчал Доктор. - Давайте-ка, помогите мне, не то ночью замерзнем.

Ваське сунули в руки миску с теплой водой, куда Семен и Доктор окунали бумажные полосы, а потом крест-накрест лепили их на стекла. Затем они перебежали в соседнюю комнату и вернулись - уже оба - ко второму залпу.

Доктор сел на один стул, Семен пристроился на втором.

- А что за жабы?

- А это “Большевицкие Жабы”. То есть, Брянская Железнодорожная Бригада, “БЖБ”. Это, Василий, истинные черти, - Семен с видимым удовольствием набросал силуэт броневагона. - До того лютые,что им даже винтовки не выдают.

- Позвольте, - Доктор потер подбородок, - когда они ехали через Дарницкий мост, я видел у бойцов оружие.

Семен помахал рукой:

- Ну разве “Федор” оружие! Только и разговоров, что скорострелка. Пуля легонькая, дальность всего полтораста саженей, патронов не напасешься таскать. Вот “Максим” - это оружие. Верста не великая дистанция. А немецкий “маузер”, который винтовка, так и вовсе на две версты бьет.

Доктор не уступил:

- А пушечки эти вот на сколько верст?

Семен поднял руки:

- Сдаюсь, доктор. Умыли. Морские пушки, почти на пятнадцать верст. Полный день пешего ходу. Во, еще залп!

Второй залп ощущался уже как-то полегче: или оттого, что ждали, или окна уже заклеили, прекратили противный дребезг.

- Первая колом, вторая соколом, - хмыкнул Семен. - Вот что, Василий сын Ильич. Выхода у тебя два. Либо в мечту, либо в смерть. Понял?

То ли горела в брюхе казацкая водка с порохом, то ли в самом деле отступила болезнь - Василий все понимал превосходно.

Семен говорил медленно, с расстановкой:

- Ты себя хоронить не спеши. Ты поверь, что найдется много желающих и помимо тебя. Это прежде у безногих был один путь: на обочину, с протянутой рукой. А нынче техника развивается. Шофер сам не двигается, он машиной правит. И машинист. И даже пилот аэроплана.

- Скажете тоже, - помотал Васька головой, - куда в самолет безногому?

Семен перелистнул блокнот и вытащил из него пожелтевшую газету. Осторожно разложил прямо на постели:

- Вот. Александр Николаевич Прокофьев-Северский. Родился в Тифлисе. Васька, он тебя всего на шесть лет старше. Ну, может, на семь, если ты не второго года, а третьего. Отец его мирной профессии, на театрах играл. В этой, как ее, опере, пел. Тоже мне, занятие для мужчины... Зато сын выучился на пилота. Второго июля пятнадцатого, над Рижским заливом, при атаке... Так, тут неразборчиво, но смысл понятный: сбили. Машина ударилась о волны. Механик погиб, а летчик был тяжело ранен. Отрезали ему правую ногу, в общем.

Семен замолчал. Васька смотрел на желтую газету. Смотри не смотри - что поменяется? Ноги обратно не прирастут!

Ударил третий залп - мощно, победно, уверенно.

- Начнешь себя жалеть - здесь и конец тебе, Василий. - Каретник вздохнул, ведя пожелтевшим от пороха и табака пальцем по таким же желтым строчкам:

- ... Работал в должности наблюдателя за постройкой и испытанием гидросамолетов. А тут и без ног можно, только голова ученая нужна. Голову тебе не отрезали, а, Васька?

Васька помотал не отрезанной головой. Почему-то не получалось плакать.

- ... Предложил проект гидросамолета. На пробных вылетах, которые он проводил сам, его увидел император Николай Второй и, потрясенный мужеством, разрешил Прокофьеву-Северскому летать на боевых самолетах.

- А где он сейчас?

- Дошла весточка, что видели его в Сибири.

- У него только правой ноги не было, а у меня обеих.

- Так ведь он колчаковский. А ты... - Семен замялся, но сообразил, что сказать:

- А ты свой собственный. Нынче не царское время, и “кухаркиных детей” в университеты допускают. Мы же за это именно и воюем. Так что ты сам решай - лежать и напиваться, либо стоять и не сдаваться. Во. Почти стихи, верно, доктор?

Доктор улыбнулся:

- В стихах, кроме рифмы, надо что-то еще. Но по сути все верно.

Ударил четвертый залп, и снова задрожал двухэтажный домик. Где-то неподалеку высыпались на брусчатку стекла, кто-то завопил, заругался.

- Эх, Василий, некогда мне тебя утешать. Соберись, надо протокол написать. После победы всех их, сукиных котов, судить станем. И твое слово там услышат, и за твоих родителей там спросят.

Васька, не отвечая, сложил желтую старую газету - но куда ее девать? Оставил пока на простыне. Потрогал кровать. Нет, не рассеялось наваждение, не вернулись ноги.

- Доктор, а я вам так спасибо и не сказал, еще и накричал на вас. Простите.

- Ничего, - теперь уже вздохнул доктор. - Когда сможешь вставать, я тебе хорошего учителя найду.

- Так мне же платить нечем.

- Твоя плата - человеком прожить, не сдуться и не спиться. Эх, черное время! Я видел, как толпы бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве... Видел голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров. Читал газетные листки, где пишут в сущности об одном: о крови, которая льется и на юге, и на западе, и на востоке...

И только Василий запечалился было, в тон Доктору - как ударил пятый залп! И ударил так, что вылетели даже заклеенные стекла! И воздушной волной сорвало вывеску, и даже кресты Андреевской церкви зашатались.

Мужчины подскочили, давя ругательства: придется теперь латать окна! И доставать стекла, что в охваченной войной стране само по себе приключение - куда там Куперу и Буссенару. Особенно, если доставать стекла приходится сразу всему столичной величины Киеву.

Желтая старая газета упала и развернулась на полу. Васька с напряжением нагнулся и подобрал ее. Семен обернулся, огляделся и внезапно расхохотался:

- А все же, доктор, я прав! Жаба - самый страшный зверь, удушит любого.

Из выбитых окон пошел по полу январский холод, запахло мокрой глиной, и только сейчас Васька понял, как же тут воняло: камфарой, гноем, его, Васькиным, потом. Не успел Семен прибрать со столика свой блокнот, как ударил шестой залп, самую малость послабее. Затем, почти без перерыва, седьмой, и восьмой: Брянская Железнодорожная Бригада перешла на поражение, и далеко-далеко вокруг станций задрожала земля.

***

Земля дрожала и подпрыгивала прикроватная тумбочка, так что писал Венька не перьевой ручкой; впрочем, кто бы принес раненым еще и чернила, да и зачем? Чтобы при неловком движении на пол разлили?

Венька писал письмо, не думая пока, кому его доставлять. Правда, ходили смутные слухи, якобы железнодорожников обещались не трогать ни красные, ни белые: только по чугунке получалось подвозить сколько-нибудь весомые объемы снаряжения, да и сами войска.

Вот и сейчас земля подпрыгивала от грохота морских орудий, установленных на многоколесные платформы. Три белых транспортера с двенадцатидюймовками - “Арахна”, “Тарантул” и “Ананси” - против Брянской Железнодорожной Бригады с такими же двенадцатидюймовками из арсенальных резервов, только не севастопольских, а кронштадтстких. Имена красных установок ничего решительно Вениамину не сказали, но бывший студент не удивился. Ладно там “Ударный казачий эскадрон Смерти”, этих по обе стороны фронта хоть жо... Хоть ложкой жуй. А вот “Варшавский арматурный ударный батальон” - это, черт побери, звучало.

Так что названия бронепоездов - их называли коротко “бе-по” - ничего к творящемуся вокруг хаосу не прибавляли. Тяжелые бепо “Унголианта” и “Шелоб”, наверное, в честь очередных комиссаров-интернационалистов, с этими самыми двенадцатидюймовками. С ними бепо непосредственной поддержки “Кирит-Унгол” и “Мораннон”, вооруженные как привычными трехдюймовками, так и новомодными ракетами “Сау-два”. Наконец, в бригаду входил штурмовой бепо “Мордор” с десантной командой, ужасающей даже бывшего командира слащевских огнеметчиков.

Раненый из этой самой десантуры лежал на соседней койке. От него-то Вениамин и знал все названия. Венька уже в третий раз придерживал круглый стальной шлем от падения на пол, когда тумбочка содрогалась при очередном залпе. Холодный шлем тыкался в левую руку, изрядно мешая сосредоточиться. Венька извел три листка, пока не сообразил, что мешает ему вовсе не шлем.

В самом деле, что писать оставшейся в Крыму девушке?

Вопрос, не спустит ли Татьяна Николаевна его почеркушки в ретирадник сразу, Венька старательно гнал от себя. Но, допустим, что внес во дворец письмо тот самый уральский казак, обещавший “хоть в руки самой царской дочери”. Допустим, что развернула Таня неловко сложенный треугольник...

И что?

“Нынче я измерил мир от сине-солнечной высоты Осеннего Бала до красного льда Херсона. Видел блестящих кавалеров на балу - и в тех же телах фобос и деймос, когда первая волна шла на штурм Крюкова. Как могло совершиться перевоплощение? Как мог наш командир, генерал Слащев, душа компании, красавец и умница, жечь на огне пленных? Виной ли тому немецкий кокаинум, щедро выдаваемый в Походе всем желающим, либо нечто иное, черное, подземное, повисшее у нас на плечах, когда проходили мы Херсон?

Иные скажут: мне ли делать замечания Слащеву, когда сам я начальник огнеметчиков и по моему слову сожгли, наверное, не меньше? Нисколько себя не оправдывая, замечу все же - мы жгли в бою, в нас тоже летели пули. Одна пуля в баллон - и нам такая же страшная огненная гибель, яко же и целям нашим.”

Венька отложил карандаш. Да такое отцу посылать страшно: ведь и мать прочтет. А девушке? Девушке зачем такое знать? Разве не затем пошел Зимний Поход, чтобы отвоевать Россию у большевиков, чтобы этим самым девушкам составить счастье?

Да и кто он такой, чтобы девушке счастье составить? Ни кола, ни двора, и сам чуть жив остался!

На двух койках у двери переговаривались вполголоса; поневоле Венька вслушался.

- ... Ехал из дому, под обстрел попал: меньшевики с большевиками сражались. Приехал в Москву - хлеб отобрали, застрелить хотели: говорят, спекулянт. А через день опять же чуть не убили: большевики меньшевиков дули, а я по дороге встрелся.

Захрустела кроватная сетка, потянуло сквозняком от щелей в полу.

- ... И теперь вот ехал - два раза под лавку прятался: украинцы с русскими воевали, а мы, братец мой, как раз посередине. Вот и не уберегся. Приеду теперь домой - обязательно себя заявить надо: украинец ли, большевик, или меньшевик. Не заявишь - спалят. А заявишь - пожалуй, в точку не попадешь. Вот и думай...

Второй голос пропищал:

- Тут надо тонкое рассуждение иметь. Ежели по-настоящему рассудить, они все молотят одну скирду. Там без аннекций и тут без аннекций, там о черном народе стараются и тут о нем же. Ну а только, братец ты мой, черному народу что блохе в печи - куда ни скакни, все жарко.

Новичков у двери положили сравнительно недавно, и были они вовсе не военные: замызганные полушубки, широкоскулые лица, немытые руки, ноги, перед которыми бессильны все ароматы Аравии. Ядреная речь, где знаки препинания заменялись той самой матерью. Венька не вслушивался, чем и как их там ранили. Он и сейчас бы их не слушал, но куда в палате денешься?

Поскрипев стулом, первый вздохнул:

- Или вот бабу взять. Бывало, придешь домой пьяный - она тебя и урядит, и накормит, и спать уложит, и подольстится по своему бабьему закону. Ну и поучишь ее, когда случится. У бабы ведь какой разум может быть? Известное дело - баба вещество текучее… А ну-ка, поучи ее теперь! Сиганет с кем ни на есть - вот тебе и весь сказ. И выходит, братец ты мой, что и баб у мужиков отняли… Чистая аннекция, ей-богу.

Второй подхватил:

- У нас в приходе мужички собрались, говорят - церковь дело мирское. Ну, и продали с аукциону на кирпичи. А крестить-то детей надо? Ну, и ездят за двадцать пять верст - попу по полтораста рублей за свадьбу платят… Все одно как цепь, когда с петли сорвется, летит незнамо куда. Когда на ток угодит, а когда и псу под хвост. Вот и мы также…

- И что та программа, - сказал первый, - на деле все сводится к одной формуле. Дележка. Дележка всего - капиталов, домов, фабрик, заводов, имущества. Дома у отца три лошади, а пришел по весне комбед - отдай две.

Тут раненый десантник с “Мордора” очнулся и тоже вслушался в говорок у двери.

- ... Ну как же, лошадей-то отдали? Ведь по одной на двор полагается.

- Отдать? Мы их потом-кровью наживали, а тут отдавать всякой швали? Нет уж, ты наживи, а потом уже говори: отдать.

- А отымут? - робко пискнул второй.

- А винтовка на что? Вон она - в руках.

Второй тоже заворочался, подняв очередную волну вони.

- Жить нельзя, - сказал он. - Люди как звери стали. Везде убийства, и чуть слово тебе сказал - уже винтовкой грозишь. Два года в окопах сидел, намучался, устал, думал - приеду домой, отдохну. А дома те же окопы, только еще хуже. Ехал теперь в город. Может, и не лучше там, да не так заметно. Да, Россия-матушка…

- Россия! - мрачно подхватил первый. — Россия! Самая несчастная, самая срамная страна. Называться русским стыдно, смотреть в глаза людям стыдно. Я так думаю, сейчас счастлив тот, кто сейчас в иностранных государствах живет. Я вот сейчас тоже в Крым пробираюсь, а потом в Америку - и поминай, как звали.

- Да ты, контра! - поднялся десантник, свалив загремевший по полу стальной шлем. - Или тебе при царе хорошо жилось, золотому погону нравилось кланяться?

- А ты, большевик, меня не ругай. Ругалка не выросла. Я был эсером, был и у Ворошилова в армии, Царицын и Казань оборонял. На себе пробовал сумятицу, разброд, шкурничество. Ты во что раненый?

- В легкое. При чем оно тут?

- А я в душу ранен. Я инвалид совести. Мне ваши ответы по книжке не надо. Никому не поверю, паче сам себе не поверю.

- Стой, - сказал Венька, сам себе удивляясь: он-то чего лезет в чужой спор? За ним самим вот-вот чека явится. Но все же продолжил:

- Стой, не части. Ты вот про Россию. Так было уже, пришли поляки и Москву взяли. Своего царя посадили, Лжедмитрия. Давно было, триста лет. И тоже казалось, что нету страны больше, и нету самого имени русского, потому что при дворе Лжедмитрия все велось на польский лад. А все же потом поднялась держава. Так поднялась, что Петербург построили, турок разгладили, а тех же поляков и финнов подчинили. Большевики, меньшевики - страна-то никуда не делась!

Десантник посмотрел на внезапного союзника с интересом и собрался уже что-то прибавить, но закашлялся и рухнул в подушку обратно. Венька, ругаясь про себя, затеребил шнурок вызова. На вызов явился дежурный фельдшер, сунул упавшему в нос нашатырь, выругался, рванул звонок уже сам. Прибежали еще доктора, между прочим выбранив фельдшера за грязных новичков у двери. Фельдшер оправдывался недостачей рабочих рук и времени, более же всего нехваткой дров для бани.

Венька едва успел прибрать письмо, вытянулся на койке и попытался - нет, не заснуть, слишком рядом топталась костлявая старуха с косой - но хотя бы полежать в телесном покое.

О покое душевном Вениамину оставалось только мечтать.

С другой-то стороны, оно и к лучшему, что не обменялся с Татьяной обещаниями. Сгинет Венька - и к лучшему. Разве все то, чего душа его начерпала в походе, как лодка гнилой болотной воды - разве такое нужно нести к людям, на теплый Южный Берег Крыма?

Снилось Веньке, как бредет он по болоту, а на спине плетеный лубяной короб с письмами, с неловко сложенными треугольниками. Встают на его пути чудовища, манят в сторону навки болотные, просят отдать им чье-либо письмо. И вот сидит Венька на мокрой кочке, читая незнакомые адреса, выбирая мучительно: этого в забвение бросить, чтобы всю почту доставить? Или все же вон того? И знает Венька, что скоро уже не нашарит рука ни единого треугольничка - и зачем тогда был весь поход?

Если из дождя вынимать по капельке, всего лишь по маленькой капельке - где тот предел, за которым исчезает сам дождь?

Ударил гром, и явился в огненной туче бог - жестокий и грозный кержацкий Христос, бог Аввакума и боярыни Морозовой - воздел руку и прорек:

- Встань и иди! Неча сопли распускать, не баба.

Венька вздрогнул и проснулся. Носитель стального шлема уже опамятовался и дышал ровно; каска его в мелкую белую крапинку заставила поручика вздрогнуть от накатившей памяти. Люди в таких же точно шлемах выдернули Веньку из-под завала, закрутили в бурку и кинули поперек седла, точно краденую Белу в романе Лермонтова. Это спасенного в безымянном хуторе пацана везли бережно, и потом передали каким-то черным с наказом: “найти всенепременно доктора”. С огнеметчиком же красная разведка не церемонилась. Везли добычу мешком, и растрясли без того контуженного Вениамина еще на добрый месяц госпитального лежания...

Вместо Христа вонючих новичков на помывку изгонял бородатый фельдшер, это его львиный рык слышал Венька во сне. За бородачом в проеме двери возник черно-кожаный чекист. Брезгливо сторонясь первых двух кроватей, прошел к Венькиной тумбочке:

- Вениамин Павлович Смоленцев, прапорщик... Поручик. Начальник огнеметной команды?

- Так точно, - криво ухмыльнулся Венька. Допрос был уже, это, выходит, приговор принесли.

- Эй! - с угрозой повернулся второй, писклявый, что жаловался на два года в окопах:

- А у нас на фронте не было обычая, чтобы огнеметчика в плен брать! Кончать его надо, товарищ комиссар.

Узколицый чекист поморщился: кому охота вшивого в товарищи? Но прежде черно-кожаного снова поднялся на локте неугомонный десантник:

- Я сам огнеметчик “Мордора”, и что дальше?

- У меня приказ, - добавил чекист, вынимая из нагрудного кармана очки и нацепляя их на острый нос, - это ценный пленник. Вот если пойдет в несознанку, тогда уже к стенке.

Не то, чтобы в облике чекиста не было вовсе ничего, кроме острого носа и черной кожаной одежды, но именно эти признаки бросались в глаза прежде всего. Венька сравнил его с дятлом, потом с вороном, потом сообразил, что сам от страха цепляется умом за что попало.

- Приказ! - фыркнул писклявый. - Ты меня без приказа убеди, чтобы я поверил.

- Легко, - сказал мордорец. - Помнишь, как детей от казары прятали?

- Ой, помню! - согласился писклявый. - Все плохо, а хуже нет казацкой плети. Она никого не щадит — ни старого, ни малого. Казаки не дали нам никакого продовольствия, а отнимали одежду, мало того, что грабили, но приходилось самому отнести без одной копейки оплаты. Если не отнесешь, то к полевому суду. Много расстреляно мирных жителей, не только мужчин, но и женщин, а также ребятишек, Отрезали ноги, руки, выкалывали глаза.

- И ты сейчас хочешь, чтобы мы так же, направо и налево, не разбирая вины?

- Какой еще вины! Это же огнеметчик! Мало?

- Я сам огнеметчик. Если по суду докажут, что на нем кровь гражданских, так я его первый шлепну, рука не дрогнет. А только я воевал за то, чтобы никого не казнили без народного суда. Чтобы не было, как раньше, когда “черная кость” перед “белой костью” всегда наперед виновата. Я за это на смерть шел, и убью за это без колебаний!

Закончив длинную речь, мордорец откинулся на подушки, засопел. Чекист подвинул к Вениамину раскрытый планшет:

- Протокол прочитайте и подпишите.

И снова Веньку поразило качество бумаги в блокноте обычного чекиста, “шестеренки войны”. Сам он по производству в прапорщики получил кожаный планшет со стопкой желтоватой эрзац-бумаги, на которой расплывались любые чернила. Здесь же бумага была не хуже, чем привозили китайцы из Читы.

Подписав и отдав планшет, Вениамин собрался с духом:

- Товарищ чекист, вопрос разрешите?

- Я для вас: “гражданин”, товарищем огнеметчик Слащева мне быть не может, - оборвал черно-кожаный. - А вопрос разрешаю.

- Письма мои можно будет отправить через кого-нибудь... Потом?

- Оставишь мне, - сказал мордорец. - Я читать не буду. Слово. Только, я думаю, тебя не прислонят. Не похож ты на сволочь, а уж я навидался...

Чекист прочитал казенное: “С моих слов записано верно и мною прочитано”, захлопнул планшет:

- Раненый товарищ прав. Если не докажут ваше участие в расстрелах или иных измывательствах над мирным населением, вас обменяют.

Венька выдохнул и от радости обнаглел:

- Значит, этот огнеметчик может быть вам товарищем?

- Так он же наш, - удивился чекист, - советский огнеметчик. Неужели непонятно?

Затем повернулся и вышел, все так же сторонясь немытого писклявого знатока фронтовых обычаев.

Дверь закрылась и некоторое время в душной палате стояла сумеречная предвечерняя тишина. Вениамин посмотрел на... Заступника? Коллегу? Тоже ведь огнеметчик. Тот выглядел не так уж плохо. Худое то ли от природы, то ли от болезни лицо, наголо бритая от вшей голова, усы, по моде Южного Фронта, вислые “запорожские”. Цвет глаз темный...

- Спасибо. - И, не зная, что еще добавить, Венька спросил:

- Отчего у вас шлемы в крапинку?

Мордорец тихонько засмеялся:

- Приказали в белый выкрасить, чтобы на снегу незаметно. А там как обычно: где краски не хватило, где кистей полторы штуки на дивизию. Набрызгали, как пришлось, а потом уже заметили, что на фоне зимнего леса крапчатая каска лучше. Белая на снегу не видна, но все же она круглая. А такое вот... - огнеметчик постучал по маковке шлема, - в бинокль видится... Ну, такое себе.

- Меня Вениамином зовут. Ну да вы слышали.

- Борис, - отозвался огнеметчик. - Руки не подаю, не обижайся. Хотя сам до штабса дослужился, пока в революцию не ушел. Был я у Деникина в Добрармии, все изнутри видел. А теперь мы по разные стороны.

Вошли фельдшера, ни на кого не глядя, потащили кровать с писклявым прямо в коридор и дальше по коридору в баню. Еще один служитель распахнул рамы, буркнул: “Накройся!” - и только в потоке морозного воздуха Венька понял, как же здесь воняло. Угрюмые серые полы, размытая побелка, жирные пятна по стенам, хлопья пыли на потолке - видимо, госпиталь тут размещали очень сильно наспех.

- А хорошо, - проговорил Борис. - Воздух прямо сладкий.

- Руки не подаешь, - перешел на “ты” Венька, - но письма отправить согласился. Не пойму.

Борис некоторое время молчал. Потом отозвался глухо:

- Есть на свете вещи пострашнее штыковой атаки русской пехоты. Просто их мало кто видел. И уж совсем единицы могут рассказать. Я именно получил штыком под лопатку, так что могу сравнивать. И вот одна из таких вещей, господин поручик - это когда не приходит письмо.

***

Письмо Эдди открывать не стал - начальник разведки всея британской империи настоял на своем. Но секретарь Уильяма Рендольфа Черчилля все равно знал, о чем речь в письме. Ведь именно ему Черчилль диктует ответы. Помнится, на то, секретное письмо в начале зимы, шеф ответил подробно и длинно, приказав Эдди выписать из письма разведчика цитаты и предварить их знаком “КС:”, а собственные ответы буквой “Ч:”

Эдди, разумеется, спросил, для чего так стараться. Черчилль, посопев, ответил: “Чтобы дражайший капитан Камминг не тратил секунды на подъем всей прежней переписки, нахождение в нем своего письма.” Эдди счел распоряжение блажью, однако же выполнил в точности, так что в итоге ответ принял вид:

КС: нам приходится признать запредельную, недостижимую на данном уровне, точность артиллерии противника.

Ч: То, что английские города могут обстреливать совершенно безнаказанно - тоже было запредельно и непостижимо. Увы, такова реальность.

КС: Из них в цель попали - все.

Ч: Сиё невозможно человеческими силами. Следует ли предположить, что силы привлечены нечеловеческие?

КС: Какой же запас у него в погребах?

Ч: Наконец-то правильный вопрос. Водоизмещение? Корабль, предположительно имеющий девять орудий калибром свыше 16 дюймов, и турбины, позволяющие добежать до Острова от ближайшего порта на шаг впереди осатаневшего Битти - истинное чудовище. Неизбежно больше любого существующего корабля, а мы даже о проектах таких не слышали!

КС: подкалиберный снаряд с раскрывающимся оперением. <...> Для нас пока невозможно.

Ч: Но для кого-то это возможно. Ищите, Смит. Хоть одно государство, способное на это прямо сейчас. Мысль интересная.

КС: Нет ни одного неразорвавшегося снаряда.

Ч: Вы плохо искали. Фантастика, как и полигональные лейнеры.

КС: Металл снарядов представляет собой железо абсолютно без примесей. <...> Сделано уж точно не руками.

Ч: Нерационально, немыслимо дорого, наконец, просто бессмысленно. Но почему же вы к эксперту не прислушались? По уровню автоматизации впору задуматься о пришельцах из грядущего, ежели идея красных инопланетян так вам претит по идеологическим мотивам.

КС: способом литья перегретого металла под высоким давлением.

Ч: Так где отчет об эксперименте? Что я предъявлю в Палате Лордов, после того, как нас макнули в грязь не менее десяти раз?

КС: Грэм Грин

Ч: Все выводы комиссии высосаны из слов одного мальца? Отдать ваше жалование юному дарованию?

КС: Мы не нашли достаточно веских доказательств этой остроумной версии.

Ч: Богом клянусь, вам бы лучше их найти.

КС: Например, та эскадра новейших цеппелинов из Нордхольца, под управлением самого Петера Штрассера.

Ч: Грузоподъёмность и скорость цеппелинов не напомните? И потом, зачем гнать сюда Штрассера? Как инструктор, он может производить асов-бомбардировщиков не только в постелях русских красавиц. Про "невероятную дальность" хотелось бы развёрнутое мнение. И какого черта в таком случае немцы пишут на английской земле русские ругательства? Их руки отлиты вместе с штурвалом, совершенно не дрожат? На какой высоте находится цеппелин, чтобы не замечаться даже в бинокль? Двадцать километров? И сколько же нужно провода для управления таким снарядом? Катушка займет всю грузоподъемность цеппелина. И как видеть буквы с такой-то высоты?

КС: Также из Крыма и Екатеринбурга сведения, что

Ч: Что типичные немецкие дирижабли весьма далеки от описанных вами монстров.

КС: лишен удовольствия представить вам прямые доказательства.

Ч: А я лишён удовольствия лично устроить вам разнос прямо здесь и сейчас. Но что поделаешь, такова жизнь.

КС: Мнение о производстве бомбардировки с межпланетного заатмосферного корабля

Ч: По итогам вашей писанины выглядит наиболее реалистичным.

КС: Тем самым, наше внимание отвращается от воздушной версии и упорно направляется на морскую.

Ч: А ещё можно прокопать канал под Проливом и наводнить Британию бомбистами.

КС: Выносить подобный вопрос на широкое обсуждение представляется мне, по меньшей мере, преждевременным.

Ч: Действительно, выносить подобную комедию и зачитывать с непроницаемым лицом... Если только перед Палатой лордов. Этой сказкой завтра в обед я буду умиротворять высокое собрание. С некоторыми коррективами текста, разумеется, чтобы не довести почтенных джентльменов до смертного греха самоубийства прямо в зале. Поэтому настоящий доклад должен лежать на моём столе не позднее чем к завтраку! Желательно, вчерашнему.

Разумеется, Мэнсфилд Смит-Камминг подобную выволочку не мог оставить без ответа. И следующее письмо разведчика бывшему Первому Лорду Адмиралтейства, после исключения обязательных фигур вежливости, выглядело вот как:

Ч: Но для кого-то это возможно. Ищите, Смит. <> Вы плохо искали. <> Где отчет об эксперименте? Что я предъявлю в Палате Лордов, после того, как нас макнули в грязь не менее десяти раз?

КС: Возможно, досточтимый сэр, вы предъявите мои запросы на финансирование службы? Я понимаю, что Великая Война завершена, но какой мерзавец или дурак напел вам в уши, что завершена победно?

Ч: Все выводы комиссии высосаны из слов одного мальца? Отдать ваше жалование юному дарованию?

КС: С особенным удовольствием уступлю ему возможность переписываться с вами. Таланту следует мужать в испытаниях.

Ч: Грузоподъёмность и скорость цеппелинов не напомните? <> Катушка потребует всю грузоподъемность цеппелина. И как видеть буквы с такой-то высоты? <> Типичные немецкие дирижабли весьма далеки от описанных вами монстров.

КС: Сэр, технические характеристики уже существующего цеппелина так или иначе увеличить можно. История развития техники свидетельствует, что совершенствовать существующую машину намного проще и дешевле, чем выдумать абсолютно новую. Нам достоверно известно, что наследник графа Цеппелина господин Хуго Эккенер чрезвычайно спешно строит огромный завод в Москве, и это не считая самого концерна “Цеппелинфлюгцойге АГ”, который отнюдь не прекратил работы. Прикрыть его мы не можем, ибо тем самым отрежем для себя даже призрачную надежду на репарации. Концерн дает более десяти процентов бюджета Берлина.

Ч: А ещё можно прокопать канал под Проливом и наводнить Британию бомбистами.

КС: Благодарю за превосходную идею. Ваша доля 15%, хотя это обсуждаемо. Мы уже выпускаем акции. Компания рано или поздно, безусловно, лопнет, но сливки снять мы успеем. Что поделать, сэр, финансирование у нас оставляет желать лучших времен. Приходится пользоваться, чем умеем.

Ч: Поэтому настоящий доклад должен лежать на моём столе не позднее чем к завтраку! Желательно, вчерашнему.

КС: Досточтимый сэр, не позже месяца со дня оплаты всех счетов Управления, мы представим вам полную и достоверную информацию. Не забывайте, что сегодня все силы уходят на немецкую нацистко-фашистскую партию, чтобы не уступить Германию красным совсем уже без боя. Красные посылают немцам отнюдь не золото, но практическую информацию об удачах и неудачах строительства социализма в России, что позволяет немецким социалистам избегать наиболее глупых ошибок. Противостоять этому весьма трудно.

В каждой сельской лавке за полторы марки продаются книжечки Дальгиза, буквально карманный справочник по партизанской войне. Обращаю ваше особое внимание, сэр, что Дальгиз не автор, а сокращение от “Дальневосточное государственное издательство”. В выходных данных есть об этом запись, просто большая часть владельцев книжечки не имеют привычки к внимательному изучению подарков, а многие и вовсе читают не глазами, но тем органом, коим думает большинство в обеих палатах нашего парламента.

В связи с чем у меня возникает вопрос: а где книжечки “Средневосточного” издательства, не в Индии ли? Для нас наиболее опасно издательство “Северо-запад”, ибо мы находимся относительно большевиков именно на данном румбе.

Указанные книжечки уже замечены в Сибири, где Колчак, лишенный нашей поддержки, стремительно теряет авторитет и лояльность местного населения. Можно предполагать, что до лета Верховный Правитель кардинально сменит подходы к правлению, либо сбежит, либо будет убит собственными соратниками, наблюдающими повсеместное крушение.

Наконец, происходят непонятные шевеления среди венгров. Если вы не желаете кусать локти потом, прошу вас добиться финансирования венгерского вопроса не позже начала марта.

Засим остаюсь к вашим услугам,

капитан 2 ранга флота Его Величества Мэнсфилд Смит-Камминг, эск.”

Эдди прошелся по кабинету, предвкушая уже, что скажет Черчилль на подобные новости. Пожалуй, новый стиль написания ответов скоро войдет в моду.

Поглядел за окно: тоска! Совсем не первый день зимы, а разницы никакой: густые серые тучи, сырой лондонский туман. Вот напишут они ответы, и снова полетят над землей письма...

***

- Письма делают нас из пешек - людьми.

Борис приподнялся на госпитальной койке, поглядел на темнеющее февральское небо за маленьким, скупо застекленным, окном. Выдохнул:

- Мы вот лежим, а там умирает кто-то на проволоке. Кого-то кони дробят подковами. Кто-то еще думает, что живой, в атаку еще бежит - а бежит уже по собственным кишкам. И представь, поручик, через это все идут письма. С попутными вагонами. За потными пазухами казаков. В обтрепанных сумках девушек, постаревших за ночь на десять лет. Эти вот складные треугольнички. Любой может развернуть и прочесть, любой может насмеяться. Как люди не боятся доверить себя листу бумаги? И вот кого-то уже отпевают, а кого-то, напротив, накрывают красным или черным флагом, речи говорят... А письмо его все еще идет, и он как бы еще живет в этих неровных строчках.

- Да ты прямо писатель, - отозвался Вениамин. - Говоришь, как по книге.

- Ночью луна высоко стояла, и у тебя на листке я видел, в столбик. Стихи?

Вениамин подумал и ответил, как ответил бы попутчику в поезде, человеку, которого больше никогда уже не увидишь и не будешь краснеть за сказанное:

- Баловство. Случилось мне на цеппелине лететь. Вот и написал.

Снова вошел служитель, захлопнул рамы - пожалуй, вовремя, потому что холод забирался уже под “сиротские” тонкие одеяла, но собеседники его не заметили. Служитель внимательно посмотрел на спорщиков и, видя, что не собираются вцепляться друг другу в глотки, вышел.

- Ну так прочти, что ли, если не тайна? Скучно лежать!

Венька вздохнул:

- Держи листок, пока вовсе не стемнело.

Борис повозился под подушкой и внезапно достал очки- “велосипед” в тоненькой оправе.

По небесному простору

Мы прокладывем путь

Только Солнце, только сердце

В небе сможет полыхнуть

Для победы ни молиться,

Ни колени преклонять

Только жизнь отдать на это

Только сердце распалять

Краем света, гранью ночи

Путь прокладывает полк

И глядит нам прямо в очи

Белый всадник, божий волк

Огнеметчик Мордора прочитал и улыбнулся - против ожидания, незлобно.

- Кривовато, но это не беда. Нерв есть, понимаешь? А сколько те стихи проживут, не нам судить. Как мне в Москве говорил поэт один: “Зайдите через тысячу лет, тогда поговорим”. Вениамин, разреши вопрос?

- Чего уж там, спрашивай.

- За каким, прости, хером, вы вообще из Крыма вылезли? На что надеялись? Видно же, что не в большевиках дело, а не хотят вас люди.

- Неужто ваши не жгут, не расстреливают, погоны на плечах нашим пленным не вырезают?

- И жгут, и расстреливают, и погоны вырезают, - подозрительно легко согласился Михаил. - Только Фрунзе за такое судит, Семен Буденный без суда вешает, а хитрый Ворошилов учредил штрафные батальоны, которые расходует без жалости на любые безнадежные штурмы или там “огневые разведки”. Махно так и вовсе мародеров прямо с седла стреляет, невзирая на прошлые заслуги. Это только те, кого я сам видел. У вас же Слащеву за Херсон хотя бы пальчиком погрозил кто?

- Не знаю, - вздохнул Вениамин. - Кто же мне доложит, что в верхах делается.

- Ладно там баре, белая кость. У них поместья имелись, они шампанское пили, рябчиками закусывали. Вот я сам пил и сам закусывал. А ты назвался чекисту инженером по мостам. Насколько я знаю, у вас, инженеров, мостовики - высший сорт. Зачем ты-то сюда поперся? Не понимаю!

Венька вздохнул тяжко-тяжко:

- Когда шли в поход, все казалось простым и ясным. А потом человек, весьма мной уважаемый, вовсе застрелился. Потом Кременчуг. Потом... В общем, теперь я и сам уже ничего не понимаю. И, самое обидное, предупреждала ведь меня Татьяна...

***

+33

367

Чего-то с этой проды у нас хихическая реакция пошла...
Названия бронепоездов просто перекосили от хохота, а переписка Черча и капитана Камминга... походу, двое толстых-зеленых качают скилл друг на друге.

Мордорский огнемётчик...
*хихикают*
Мордор форевер!

...

Спасибо за проду, товарищ Автор!

.

+2

368

Альфарий написал(а):

а переписка Черча и капитана Камминга... походу, двое толстых-зеленых качают скилл друг на друге.

Хе-хе. А я даже читал первоисточник. Вот душевных сил участвовать в том сраче на ФигБуке не нашел.

+1

369

КоТ Гомель
Досточтимый сэр!..
Господин...
Сударь... не, что-то не то. Во:

Товарищ Кот!
Вы бы, это самое... каждый смысловой абзац отдельно постили... чтобы можно было пяток плюсов влепить зараз!..
Ух, блин, я это всё видел как воочию.  Крестьяне, монахи, девятнадцатилетние старухи, неопрятные груды у церкви, бр-р-р!.., госпитали и все такое прочее.Читаю утром, так что, верно, сгладятся за день впечатления, и во сне туда не попаду.
С другой стороны, поездить на "Шелоб", поглядеть издалека на "Мордор"... С Махно пообщаться, с Михаилом Афанасьевичем поспорить о судьбах русской литературы. Что-то он теперь напишет в "Гвардии", во "Враче", в "МиМ", и не появится ли спутник в свите Князя, атаман в чёрном, который всегда носит за пазухой чёрное зеркало. Или даже отдельный роман про него.

Спасибо огромное!

Отредактировано Лунатик (24-09-2019 12:05:58)

+8

370

Переписка достопочтимых серов Ч и КС бесподобна!
Особенно любопытен тот факт, что некоторой части читателей известен её источник.

А описания больниц сразу мне напомнили старые, до ремонта, обшпараные поликлиники. Читать больно почти физически, слишком знакомо.

+1


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ