NERV

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ


ХОД КРОТОМ

Сообщений 561 страница 570 из 629

561

Т-12 написал(а):

Как же не утопить, если на самом деле пафос без 200 орудий на километр - не работает?

В Вахе даже пулемет без патронов стреляет. И щиты из чистой веры танковые орудия не рпобивают.
там вот ТАКОЕ бегает, а ВОТ ЭТО умудряются до 35км разгонять

+1

562

Alexah
Фанские сказки.
Не более, не менее.
КанономЪ пресвятым не подтверждаются.

Ваха - это "вау-эффект". а не "вау, эффективно!". Что подразумевает, во-первых, незнание и нежелание авторов к выстраиванию заклёпок мира, во-вторых, вследствие этого обширные пробелы, наспех зашпаклёванные штанцами Арагорна и прочими тупо игнорируемыми недосказанностями, в третьих, в разной степени принятие фанатами этих неписанных правил...
А в четвёртых - это значит, что можно этого осетра кромсать как угодно, потому что мир проработан очень общно. Много гримдарка и безысходности, а на деле чего коснись - шиш да ни шиша конкретного.

Alexah написал(а):

вот ТАКОЕ бегает

Допустим, не бегает, а еле ходит по заранее разведанным и подготовленным путям...

Alexah написал(а):

ВОТ ЭТО умудряются до 35км разгонять

Двигатель - позволяет.
А вот идеально ровной поверхности на типичном поле боя не бывает.

Теоретически возможно, практически никто не решается.
Жить хочется ибо.
А так всё в отчётах красиво, да.

Отредактировано Т-12 (11-10-2019 23:23:24)

0

563

Приветствую

Всем спасибо за внимание и замечания.

Нет, Вархаммера не будет. Войнушки мне хватает и обычной :-)

Вторую закладку так никто и не нашел, ни здесь, ни на фикбуке.

0

564

Т-12 написал(а):

Допустим, не бегает,

офтоп

давайте я расскажу вам сказку, о давлении на грунт в момент перешагивания? Когда одна из опор оторвана от земли?

Прада сказочка будет очень короткая и грустная, из одной строчки - "провалился в землю по самыепомидоры"

Т-12 написал(а):

Фанские сказки.

ой ли?
кодекс кустодиев, в бензопилу встроен дробовик (привет оркам) и это - супероружие. угу

КоТ Гомель написал(а):

Нет, Вархаммера не будет. Войнушки мне хватает и обычной


И это радует

Отредактировано Alexah (12-10-2019 00:20:41)

+2

565

Т-12 написал(а):

Ваха - это "вау-эффект". а не "вау, эффективно!"

В Вахе всё работает на пафосе, эпичности и превозмогании. Если у вас нет пафоса, эпичности и превозмогания, то работать у вас ничего не будет. Даже калаш не выстрелит. Но это совсем другая сказка, не наш случай.

+3

566

КоТ Гомель написал(а):

Вторую закладку так никто и не нашел, ни здесь, ни на фикбуке.


Вот этот отрывок вызывает ассоциации с началом "Битвы железных канцлеров" Пикуля, что-то похожее было про старость Горчакова (ЕМНИП в Неаполе)

При рождении сего монарха мало где пользовались керосиновыми лампами, а в год его похорон уже кроили небеса цеппелины и аэропланы, и женщина-ученый вовсю исследовала открытый ею же восемнадцать лет назад радий.


Ну или как вариант диалог о судьбе царской семьи, некоторые товарищи с этого форума снова Черчиль в телевизоре.

+3

567

Нет, пока никто не нашел :-)

0

568

КоТ Гомель написал(а):

Нет, пока никто не нашел

Какао Ван-гуттена? слишком явно...

+1

569

КоТ Гомель, тут на днях вышел ролик по поводу белого Крыма, что там делал Врангель. Очень познавательно. Отличительная черта - всё на основе мемуаров белых эмигрантов. Может вам интересно будет, вдруг что новое увидите.

+8

570

Итак,

вторая закладка

Толстой, "Древний путь"

Размахивая огромной ложкой, негр держал зуавам речь о том, что на реке Замбези - его родине - еду называют кус-кус, и что эта туша - великий кус-кус, и хорошо, когда у человека много кус-куса, и плохо, когда нет кус-куса!..

- Браво, шоколад!.. Свари нам великий кускус! - топая от удовольствия, кричали зуавы.

---------------------------

Размахивая огромным черным веером, Корабельщик держал собравшимся речь о том, что на реке Андуин - его родине - всякие тонкие умения называют хай-тек, и что возникший за ночь мост - великий хай-тек, и хорошо, когда в стране много хай-тека, и плохо, когда нет хай-тека!
- Браво, товарищ! Научи нас великому хай-теку! - топая от удовольствия, кричали горожане.

Из динамика лилась повесть, как обиженные французы спрашивали немцев: куда вы-то лезете в победители? На что представитель германских социалистов огрызался: вы сражались против армии кайзера Вильгельма? Прекрасно, и я тоже.

Но самый яркий фурор в Париже произвел, конечно же, Махно.

***

Махно появился в Париже довольно поздно: конференцию-то начали собирать еще в прошлом, одна тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Всего через месяц от перемирия американский президент Вудро Вильсон взошел на борт парохода и прибыл в Европу еще перед Новым Годом, тринадцатого декабря - в день, когда Зимний Поход разворотил Херсон и Каховку, за неделю до Солнцеворота.

На заснеженных полях Украины визжали кони, скрежетали друг по дружке сабли, хлопали в упор наганы и стрекотали “швейные машинки смерти”, выдуманные американцем Хайрамом Максимом.

Сбежавшиеся в Париж беженцы наслаждались небывало теплой зимой: на Елисейских полях даже в январе зеленела трава.

По ту сторону Пролива, в туманном Лондоне, Эдди Марш, бессменый и лучший секретарь Уинстона Черчилля, паковал в бесчисленные папки всевозможные сведения, которые могут понадобиться патрону в Париже.

Американец Вудро Вильсон пожинал огромный урожай восхищения и оваций: что ни говори, а ситуацию на фронте переломила именно американская армия. Так что, пока к Парижской Конференции готовились прочие государства, Вудро Вильсон посещал Францию, Италию, Англию - повсюду встречали его радостно, цветами.

Настоящую же политику Америки в значительной степени направлял тогда полковник Хауз. Джентльмен с американского юга, ни дня не служивший в армии, награжденный званием полковника из уважения к честно заработанным сахарно-хлопковым миллионам, но более всего - к умным советам, продвинувшим Джеймса Хогга в губернаторы огромного Техаса. Из той избирательной битвы, кроме звания полковника, Хауз вынес еще и твердое убеждение: “Лишь двое-трое в Сенате и двое или трое в Палате представителей вместе с президентом действительно правят страной. Все остальные — только подставные фигуры… Поэтому я не стремился к официальным постам и не старался ораторствовать”.

Серенький неприметный Хауз поселился в Париже задолго до президента; собственно, полковник-то и подготовил саму Парижскую Конференцию. Американцы и британцы хотели встречаться на нейтральной территории. Скажем, в Швецарии. Но французский премьер Клемансо - уже старик, редко появляющийся на публике - встал насмерть. Конференция в Париже, и точка! В конце концов, английский премьер Ллойд-Джордж уступил “французскому троллю”, проворчав: “Клемансо любит Францию, но ненавидит всех французов”.

Так что народы Европы взирали не на сонную мирную Женеву - а на великий, блистательный, неподражаемый Париж, вынесший обстрелы немецкими сверхдальнобойными пушками, сотворивший “чудо на Марне”, не сдавшийся и не покорившийся.

Народы Европы и мира, впрочем, взирали на Париж не столько восхищенно, сколько в напряженном ожидании. Война же закончилась, и пора бы снизить цены, и пора бы уменьшить налоги... А конференция все никак не открывалась. Прибыл английский премьер, Ллойд-Джордж, прибыл итальянский премьер Орландо Витторио. Вместе с Клемансо и Вильсоном Ллойд-Джордж и Орландо составили “Великую четверку”, на заседаниях которой и планировалось принять все главные решения, а всем остальным просто сообщить - и пускай только попробуют не проголосовать “за”!

Так что американцы восхищались французской кухней, впечатлялись внимательностью портье и горничных, изумлялись неспешным гидравлическим лифтам, поражались элегантности парижских женщин - даже проститутки здесь одевались безукоризенно. Американцы подавали милостыню бесчисленным калекам в шинелях, дрались в барах с гордыми французскими офицерами и облизывались на танцовщиц канкана. Демонстративно игнорировали англичан: “Вы не должны говорить о нас, как кузенах, а тем более — как о братьях; мы ни то, ни другое”... Проходя набережной, стряхивали пепел в раздувшуюся от ливней Сену.

А за их спинами по набережной - по той самой Набережной д’Орсэ, где потом Жорж Сименон поселил комиссара Мегрэ - лакированные автомобили ежеутренне везли четырех премьеров. С ними несколько советников и переводчиков, плюс два молчаливых, улыбчивых японца; все это получило несколько ироническое название “Совет десяти” или “Великий Совет”.

Он-то и решал судьбы Европы в кабинете министра иностранных дел Франции, среди резных панелей, помнящих Людовика, Наполеона и продававшего их оптом и в розницу великого обманщика Талейрана, епископа Оттенского. В тон давно помершему пройдохе каждый из четверки пытался как-то выкрутить статьи договора на свой манер. Поскольку сделать это можно было лишь за счет соседей, ожесточенный торг заканчивался далеко за полдень.

Журналисты не допускались в обитый зеленым шелком кабинет и весьма обижались на такое пренебрежение. Как же так, вопрошали служители прессы, ведь сам великий Вудро Вильсон в своих “Четырнадцати пунктах”, прямо в первом же пункте, ясно прорек:

Открытые мирные договоры, открыто обсужденные, после которых не будет никаких тайных международных соглашений какого-либо рода, а дипломатия всегда будет действовать откровенно и на виду у всех.

Ну и где откровенность? Пустите нас в кабинет министра иностранных дел! Пустите нас в святая святых, где решаются наши судьбы!

В святая святых на правах принимающей стороны председательствовал “французский тролль” Клемансо, восседавший на кресле перед огромным дровяным камином. Его коллеги получили еще и по небольшому столику для бумаг. Американского президента Вильсона, как единственного формального главу государства, уважили креслом на несколько дюймов выше, чем у остальных.

Открывать окна французы не позволяли, ужасаясь при одной мысли, что ветер унесет на волю хоть малую секретную бумагу, так что “Верховный совет” одолевала жара. Старый Клемансо выносил ее со скучающим выражением лица, часто глядя в потолок. Более молодой и живой Вильсон ерзал на стуле, вставая время от времени, чтобы размять ноги. Госсекретарь САСШ Роберт Лансинг, формальный глава делегации, от скуки рисовал недурные карикатуры. Англичанин Ллойд Джордж, сын учителя, пробившийся в судьбоносцы, много и громко шутил и активно комментировал события, словно на скачках.

Официальный переводчик, Поль Жозеф Манту, переводил с французского на английский и обратно столь живо и ярко, что иногда Совету казалось: переводчик вымаливает для себя лично жизнь или свободу. Ну, или хотя бы глоток воздуха в проклятой жаре... Поскольку Клемансо владел английским, а Соннино - министр иностранных дел Италии - также говорил по-английски вполне сносно, разговоры между «четверкой» часто велись именно на языке Туманного Альбиона.

Вышколенные слуги, неизменно восхищавшие американскую делегацию, приносили в зал чай с горьковатым миндальным печеньем. Но в одолевающей жаре горячий чай пили неохотно, часто забывая о нем за яростным торгом. Отдать регион Банат королевству Румыния, от которого явилась очаровательная и остроумная королева, либо новоизобретенной Югославии? А что это за Банат, и где это? Передать город Фиуме итальянцам? Или утрутся макаронники, как проигравшая сторона? Пускай городом владеют культурные хорваты, переименуют в Риеку, и сами получают выгоды от прозрачной бирюзовой Адриатики!

Наконец, разделить Россию на четыре части, как советует многоумный полковник Хауз, или убрать из нее войска окончательно, и сказать: “Мы сожалеем о русских, но они должны выяснить кто победит, борясь между собой” - ?

После нацарапанных на британской земле букв “Z”, английские миротворцы из России возвратились; глядя на них, понемногу сворачивали присутствие и все прочие. Так что громогласный шутник Ллойд-Джордж вполне основательно говорил: “Россия джунгли, там никто не знает, сколь жуткий тигр прошел буквально в нескольких ярдах.”

Эмигранты сколотили “Российское политическое совещание”, куда напихали всякой твари по паре. От царского министра иностранных дел Сергея Сазонова до Бориса Савинкова, террориста и устроителя, например, ярославского бунта.

Правда, что о Савинкове Ллойд-Джордж отозвался уважительно: “Его убийства всегда умело организовались и потому имели полный успех” - но такой эффективностью изо всех эмигрантов Савинков чуть ли не единственный мог похвастаться. Прочие в лучшем случае красиво говорили, в худшем даже не могли выпрашивать средства на грамотном английском.

Так что, прочитав состряпанное с их слов сообщение, что-де: “большевики «национализировали женщин» и поместили их в «комиссариаты свободной любви», а церкви в России превращены в бордели”, сэр Уинстон резко воспретил публиковать подобную чушь от имени Британского Правительства. Кому зачесалось - пожалуйста, на собственный кошт. Главное, и последствия тоже относите на счет “очевидцев”, а то как бы не увидать еще какие-нибудь символы, выбитые на земле Империи шестнадцатидюймовками Корабельщика.

Да и знал сэр Уинстон, что монастыри превращены совсем не в бордели, а в лаборатории и госпитали для безнадежных калек; по-хорошему, после Великой Войны стоило бы учредить подобное и в Англии. Правительство всех безногих не прокормит и не обогреет, вовсе неплохо снять с него заметную часть расходов. Не говоря уж о закрытых исследованиях - коль скоро “молитва Марксу” получилась у большевиков, почему бы ей не получиться у нас? Пускай молятся, например, Кромвелю. Да хоть Ричарду Львиное Сердце - лишь бы давали результат!

Вот в каком, учено говоря, “историческом контексте”, на Парижскую конференцию явились многочисленные делегации государств, судорожно выпрямляющихся на обломках Российской Империи. Вот в какой винегрет угодила делегация Приазовской Республики, состоявшая ровно из трех человек: седого пророка Аршинова, молодого адьютанта Сашки Лепетченко с непременной гитарой - и, разумеется, Нестора Махно.

***

Махно произвел фурор очень просто и, как бы сказать поточнее, обыденно. Всего только и стоило принять приглашение местных, парижских, анархистов. Собрались у кого-то на квартире, там, где улица Патай еще не пересекла Бульвар Массены и не превратилась в обсаженную каштанами авеню Жюль-Кутен. Правду сказать, многих каштанов уже не хватало: за войну их растащили на дрова. На площади Согласия растопырились, уставились в чужое небо трофейные немецкие гаубицы; пушки попроще и поменьше выставили на Елисейских полях, их впечатленные гости смотреть уже не пошли. Там и сям встречались груды щебня: снаряды сверхдальнобойных германских орудий “Колоссаль” все же достигали Парижа. Бомба цеппелина проломила крышу неглубокого тоннеля метро, и сейчас в огороженной дыре, уже обставленной лесами, лебедками, механическими мешалками для раствора, возились рабочие.

Гости остановились перед ограждением, опасливо заглядывая в черный провал.

- А помнишь, Батько, сказывал Корабельщик, будто в Москве такую же подземную чугунку делать станут? - адъютант Сашко Лепетченко полез было чесать “потылицу”, но застеснялся насквозь крестьянского жеста.

Махно кивнул:

- И в Екатеринославе тоже можно. Говорил, имеет смысл там тратиться, где населения более полумиллиона. Так-то простой трамвай дешевле.

- А площадь Согласия называется в честь военного союза?

- Просто в честь Согласия, - ответил образованный Аршинов. - Хотя, вообще ты прав, Сашко. Союз Англии, Франции и Северо-Американских штатов так и называется по-французски: “Антанте Кордиаль”, Сердечное Согласие.

- Ну, пошли на станцию, - пригласил сопровождающий. - Париж большой город, нам сейчас на другой конец ехать, чуть ли не до самого Иври.

- А что там, на другом берегу, чернеет? Неужели от взрыва? Видел я такое под Каневым, где Слащева на ночевке морскими пушками накрыло. Точно так земля вывалена.

Сопровождающий поморщился:

- Был розарий, много сортов. Сады Тюильри, последний образец парковой архитектуры. Тоже снаряд попал... Едемте, камрады, вон уже ажан косится нехорошим глазом. Вы-то делегаты на конференцию, а я-то в розыске.

Парижскую полицию девятнадцатого года злить не стоило. К мирной конференции съехалась половина Европы. Помимо порядка на всевозможных митингах, демонстрациях, пресс-конференциях, помимо сбережения драгоценных тел высоких гостей, полиция отчаянно вычерпывала чертову прорву набившихся в Париж карманников, карточных шулеров, сутенеров, почтово-телеграфных мошенников, гадателей на картах, костях и священных книгах, жонглеров и жиголо, уличных пророков и кликуш... Словом, парижские ажаны и без Махно нисколько не скучали.

Так что гости следом за проводником добрались до ближайшей станции той самой подземки, оплатили по двадцать пять сантимов за места в первом классе. “Во втором карманников море,” - буркнул сопровождающий, - “боком нам выйдет экономия”. Прошли на перрон: бетонная труба, неприятно напомнившая Махно сырые стены Бутырской тюрьмы. С грохотом и лязгом подкатил квадратномордый состав; чтобы открыть створки ржавых дверей, сопровождающий привычно рванул железный рычаг на боку вагона.

Внутри вагона оказались деревянные лавки. Названий остановок никто не объявлял, сопровождающий напряженно вглядывался в крупные буквы на синем фоне, мелькающие на каждой станции.

- Метро строили и во время войны, - сопровождающий улучил момент в лязге. - А еще мы тут совсем недавно забастовку сделали. Машинисты и механики метро вытребовали повышение ставки.

Махно переглянулся с Аршиновым, вспомнил черные знамена, ветер, степь и март; землю, гудящую под последней атакой корпуса Улагая, захлебывающийся стрекот пулеметов, нервные залпы винтовок, скрип сабли по кости... А хорошо бы в самом деле обойтись простой забастовкой! Да, верно, нет иного пути. Вон вокруг знаменитейший Париж, люди все культурные, даже нищие читать умеют. Всякий рабочий и даже дворник имеет свою любимую газету. А все равно воевали так, что страшно вспомнить. Чем умнее, тем страшнее черта на поле боя выпускают...

- После войны хотя бы свет во всех вагонах включают, - успел еще прибавить сопровождающий. Поезд снова лязгнул, загремел, завыл электромоторами, нырнул в черноту тоннеля и полетел на противоположный край Парижа, к предместью Иври, где путешественники вышли опять на поверхность и зашагали по той самой улице Патай к снятой квартире - нетопленной, но в Париже май достаточно теплый.

Махно с Аршиновым, и Сашка тоже, несли высокие стопки книг, укутанных в плотную коричневую бумагу, перевязанные толстым шпагатом. Приехав на конференцию, и просто зарегистрировавшись в числе делегатов, вовсе не планируя лезть на трибуну или покорять столицу Франции, Махно большую часть времени потратил на закупки анархической литературы, особенно по школе Ферера.

Весь ужасающий обывателя анархизм школы Ферера заключался только в том, что уроки закона Божьего в ней не имели определяющего места, а относились к разделу “прочая культура стран и народов мира”, соседствуя там с кратеньким описанием буддизма, синтоизма, ислама, языческих верований дикарей. В остальном школа оставалась школой - с партами, классами, строгими учителями и непреложной дисциплиной.

Подошли к четырехэтажному “доходному” дому, где анархисты снимали просторную квартиру. Сейчас по всем комнатам валялись вперемежку стопки прокламаций на французском, китайском, русском - подоспел вчерашний заказ, про себя отметил Аршинов. На прокламациях спали проезжие анархисты. В гостиной постоянно кто-то ставил на стол свежую бутыль дешевого красного вина; впрочем, во Франции и дешевые вина давали заметную фору дорогим напиткам иных земель. Закусывали так же кто чем. Вот и сейчас вошедшие сделали взнос на общую кухню, выгрузив пачку свежих длинных багетов, небольшой кусочек сыра, еще меньший кусок буженины.

За столом бодрствовали человек шесть, все в тогдашней мужской униформе: черный костюм-тройка, то бишь с жилеткой; туфли, рубашка, галстук. Шапочки, каскетки, плоские фуражки рабочих окраин, щегольские котелки вполне мирно и равноправно соседствовали на вешалке в передней.

Махно сотоварищи одевались так же, решив не дразнить гусей анархистскими кожанками поверх алых шелковых рубашек; вот разве что без оружия никто не обошелся - ну так в квартире анархистов пистолет или револьвер носил каждый.

- Поприветствуем гостя из Китая! - вошедшим тут же сунули в руки стаканы с уже налитым красным. Гость - великий Жан Отстон, ученик самого бельгийца Реклю - поднялся и вежливо поклонился.

Расселись, выпили за гостя. Сашка Лепетченко спросил вполголоса:

- Что-то не китайское лицо, а?

Жан Отстон, которому слова перевели, засмеялся:

- Я природный бельгиец, как и мой учитель, месье Элизе Реклю. Я печатал, в числе прочего, и работы вашего Кропоткина. Ах, как же давно это было!

Рассевшись, все выпили еще и за Кропоткина.

- Его работы сейчас издает московское правительство, миллионными тиражами, - довольно прищурился Аршинов. - Мы передавали ему привет и подарки: еду, деньги от украинских повстанцев. Петр Алексеевич знал, что мы едем на конференцию и просил передавать привет старым знакомым; должно быть, это вам?

Выпили еще раз, за нержавеющую дружбу, за общее дело. Тут уже пришлось и закусить даже русским гостям.

- Но как же вы оказались в Китае? - не отставал заинтересовавшийся Лепетченко.

- О, молодой человек, я, знаете ли, музыкант. - Чернокудрый, чернобородый Отстон приосанился. - Сам Дебюсси высоко ценил мою работу о новой системе музыкальной нотации, как альтернативу диатонической системе. Новое искусство, понимаете ли, требует новых нот. Я сделался известен, и китаец Лю Юин перевел книгу на китайский... Дайте-ка подумать... Ага, это случилось в год падения метеорита, где-то у вас, в Сибири.

- Одна тысяча девятьсот восьмой, - кивнул Аршинов, - на Подкаменной Тунгуске. Ссыльные рассказывали.

На этих словах Махно, зная инопланетную природу Корабельщика - хоть и не особо в нее верящий - вздохнул. Может статься, это его корабль тогда и прибыл?

- Волос мой тогда был еще рус, и даже в полицейских ориентировках писали, что-де “ликом я подобен Христу”, - гость хватил еще стакан вина, рассеяно зажевал клинышек сыра, вздохнул:

- Я получил ваш русский паспорт, хоть и не с такими приключениями, как описано у господина Марка Твена. И уехал сперва в Россию, а там и в Китай. Через два года, в одиннадцатом, там произошла Синьхайская революция. Династия из Дацина полетела под откос истории...

- Совпадение? - провожатый с нарочитой важностью поднял указательный палец и сам же себе ответил все тем же заговорщицким тоном:

- Не думаю!

Выпили еще. Пожевали пресного, тощего, дорогущего послевоенного мяса. Поглядели все на гостя, и тот не замедлил:

- Ах, что это было за время! Между прочим, - подмигнул сразу всем Отстон, - премьер Цай Юаньпэй еще тогда предлагал выделить анархистам остров для создания на нем анархической республики.

Аршинов и Махно переглянулись, обведя взглядами комнату. Дешевые обои, высокие, пыльные потолки, мебель в пятнах от погашенных сигарет. Растворенное окно впускает слабое тепло начала лета.

- Да-да, русские камарады, я рукоплещу вашему исключительно удачному опыту, - музыкант сделал рукой некое подобие реверанса над разнокалиберными бутылками. - Но, с вашего позволения, закончу. Через год после революции тот же премьер Цай Юаньпэй объявил конкурс на новый гимн. Вот я и написал музыку. А слова взяли в рукописи второго века...

Композитор поднялся, вилкой дирижируя невидимому оркестру:

- Как широко благодатное небо,

Как ясно его сияние,

Его свет захватывает, как солнце или луна,

Как оно оживает от рассвета к рассвету...

Собрание вежливо и коротко похлопало.

Жан Отстон поклонился, сел на место и завершил повесть:

- Мой приятель Ван Жунбао прибавил всего лишь одну строчку: "Времена изменились, и страна больше не находится под властью одного человека". Гимн исполняли в апреле тринадцатого, в Европе стоял еще мир. А сюда я прибыл, как и вы, на конференцию. И, камарады, мне весьма интересно, что там у вас происходит. Шутка ли, успешно действующая анархическая республика!

- А в самом деле, расскажите же, как там, у вас? - посыпалось тут же со всех сторон.

- У власть имущих агенты, шпионы. У нас ничего нет. Мы читаем о России лишь в газетах, а там такое!

- Я только с вашим приездом понял, что русские не кушают людей! - несколько сконфуженно пробасил низкорослый усатый мексиканец. - А, скорее всего, и никогда их не ели!

- О да, расскажите и нам, - заговорили на дальнем конце стола классические рыжеусые немцы. - У нас тоже сейчас республика, но не анархическая. Ближе к социал-революционерам.

- Стойте, товарищи! Стойте! - поднялся над уставленным разнокалиберными бутылками официальный квартиросъемщик, Эмиль Арман, тоже известнейший на то время анархист. - Пусть наши гости сделают большой доклад, всем. Ведь не только анархисты, но и обычные люди вовсе ничего не знают о ситуации в России.

- Точно! Снимем большой зал!

- Билеты окупят все наши расходы! - закричали со всех сторон. Эмиль немедленно телефонировал знакому театралу, Жан Ажальбер обязался нарисовать лозунг.

Поднялся высокий месье в отличном костюме - гости сразу понял, что это его щегольская шляпа на вешалке третья справа.

- Месье! - начал он вместо привычного “камарады”. - Я построил завод по производству шрапнельных снарядов, на набережной Жавель.

- А! - закричали все, - вблизи Эйфелевой башни! Так мы знаем вас!

- Прошу не разрушать мое инкогнито! - внушительным жестом господин отмел возгласы. - Я хочу только сказать, что завод сей построен полностью на русские деньги, кои мною получены через русского агента, графа Игнатьева. Заказ на выпуск шрапнельных снарядов для России. Я заложил собственное заводское оборудование и земельный участок с действовавшим на нём на тот момент заводом шарикоподшипников. Строительство завода было завершено в рекордные сроки — всего за четыре месяца...

Месье повел над столом крепкой ладонью с длинными сухими пальцами:

- Смею заметить, что заказ я выполнил с минимальным опозданием и без единого процента брака. Нынче же я переоборудую завод на выпуск автомобилей.

Сделав паузу, таинственный незнакомец с характерным носом виленского еврея, с жестким выражением борца в позе, сжатых губах и резких жестах, провозгласил:

- Завтра я через профсоюз выведу на площадь под Эйфелевой башней весь персонал. Мне полиция ничего не посмеет сделать. И там-то наши гости пусть и выступят! Это будет нечто! О, это будет шок! Старый Париж содрогнется! Не сомневайтесь!

Месье снова коротко поклонился - французы заменяли этим жестом тысячи слов - сел и налил себе красного.

Таким вот образом, прежде, чем Аршинов и Махно успели оглядеться, все уже оказалось наилучшим образом обстряпано.

- А сейчас лучше пускай наши гости споют “немецкую” песню, - подмигнув сразу всем, предложил их гид по Парижу, Боря Энгельсон, уехавший еще при царе и занимавшийся именно что печатью всевозможных прокламаций, книг и статей анархистов. Он-то и устроил гостям покупку книг.

Немцы оживились. К столу подтянулись просыпающиеся там и сям эльзасцы. У большинства из них тексты листовок отпечатались на щеках, запястьях и лбах: кто чем лежал на стопках бумаг.

Сашка Лепетченко принял гитару. Для Махно нашлась гармошка. Седой Аршинов только расстегнул воротник, чтобы “подтягивать на басах”, как он это называл. Снова выпили все по стакану красного - “для голоса”, и Сашко начал, делая паузы для перевода после каждой строки:

- На Розенкаймерштрасс открылася пивная,

Там собиралася компания блатная.

Там были Лоссов, Зайссер – третьего не знаю -

И с ними гвоздь программы Эрих Людендорф.

Боря зачастил на немецком со скоростью французского; французам переводил вполголоса сам Аршинов - на таком-то уровне и он язык знал.

Три комитетчика и генерал-полковник,

Который вел себя как чистый уголовник,

Хоть шил костюмы элегантно, как у лорда,

и регулярно декалоном брызгал морду.

Пока всё это вдохновенно заседало,

Явилась банда из соседнего квартала,

Чье руководство недвусмысленно сказало,

Что тоже хочет строить новый мир...

Немцы невежливо заржали. Все сдвинули стаканы, пока Сашко и Нестор жарили проигрыш. Поймавший ритм Отстон оттенил двумя вилками прямо по столешнице; Сашко затянул молодым голосом дальше:

- Их козырной, войдя походкой пеликана,

Достал волыну из жилетного кармана

И, показав ее почтенному собранью,

Откорректировал программу заседанья.

Держа пистоль, как держат ручку у трамвая,

Он им сказал: «Стоять, бояться, я стреляю!

Я вас прошу, нет, я вас просто умоляю

Пройти со мной в отдельный кабинет!»

Но пацаны уединяться не хотели -

Они без этого порядочно вспотели,

Решая в приступах кишечного расстройства

Больной вопрос о государственном устройстве.

Тут уже засмеялся и мексиканец, разобравший французский диалект Аршинова. Выпили еще по чуть-чуть: мешали слезы от смеха. Музыканты выдохнули, гармошка с гитарой зарокотали глубоко, внушительно:

- Они сказали, сделав пакостные лица,

Что не получится у них договориться

По многим пунктам продовольственной программы,

И прочь пошли, поправив белые панамы.

Но Геша Геринг был натурой очень пылкой,

Он двинул Лоссова по кумполу бутылкой,

А всех оставшихся пырнул столовой вилкой

и, наконец, консенсуса достиг.

На «новый мир» всё это было непохоже.

Вдвоем с приятелем мы получили тоже,

И из пивной нас вышвырнули разом,

С побитой мордою и синяком под глазом.

Тут все повалились кто куда, и даже загадочный месье, державший простенький стакан с дешевым вином как бокал с бордо лучшей марки и лучшего года, заулыбался неожиданно детской улыбкой.

- И вот, пока мы все лежали на панели,

Раздались выстрелы и пули засвистели,

И всех участников, как говорят поэты,

На мостовую положили вниз портретом.

И так накрылася фартовая пивная,

А с нею вместе и компания блатная.

Ах, где вы, Лоссов, Зайссер – третьего не знаю –

И гвоздь программы, Эрих Людендорф?

- Вот! - гордо выпрямился Сашко, утерев губы. - Пускай дрожат буржуи. Вчера мы были, как собаки. А сегодня у нас есть свое государство, наша Приазовская Республика! И уже послезавтра мы будем заседать на равных в царском дворце, в самом центре Парижа!

***

В самом центре Парижа, в особняке, где даже камин горит вежливо, изящно, без вульгарного треска и провинциального искрения, толстый седой джентльмен с узнаваемым лицом бульдога, с непременной толстой сигарой в углу вечно недовольного рта, облокотясь на стопку не слишком секретных бумаг, выслушивал портье:

- Сэр... К вам некий моряк, но форма мне, к стыду моему, незнакома, и я лишен удовольствия назвать вам его подданство и звание. Он просит передать, что имел удовольствие встречаться с вами в Саутенд-оф-Си, на Шобери-коммон-роуд.

Джентльмен с видом крайней заинтересованности вынул сигару и отложил ее в нефритовую пепельницу:

- Просите, немедленно.

Портье исчез. Прошло несколько томительно-долгих секунд, и в превосходно обставленную комнату, освещенную двумя высокими окнами, вошел прекрасно знакомый джентльмену персонаж... Джентльмен едва не назвал его человеком.

Портье придвинул второе кресло, переставил на столик плоскую бутылку с надписанной от руки этикеткой, два стакана, серебряную чашу с кубиками льда, после чего тактично исчез.

Джетльмен и матрос уселись перед камином; беседу начал матрос:

- Месье Vogan передал пожелание о встрече с вами. Признаться, и мне самому интересно. Когда еще так вот запросто поговоришь с человеком, планировавшим твою ликвидацию. Правда, с одним таким я уже побеседовал; для него это не слишком-то хорошо закончилось.

Джентльмен, пока не отвечая, разлил виски:

- Лед, прошу вас, по вкусу. Я обдумал и ваше появление, и ваши действия... Пришел к несколько парадоксальному выводу: вы слишком свободны.

Матрос несколько удивленно поднял брови. Джентльмен хмыкнул:

- Вы абсолютно уверены, что вас не на чем поймать. Как будто для вас тут все игрушки. Вам совсем ничего не страшно потерять?

- Ваш русский коллега... - матрос погремел кубиками льда в стакане, - именно это и говорил. Кстати, пользуюсь возможностью поблагодарить вас за позицию в отношении русских делегаций. Для меня не секрет, что все важные решения планировась принять на заседаниях “Четверки”, а всех прочих лишь ознакомить. Благодаря вашей настойчивости, проблемы Германии, Венгрии, России получат хотя бы освещение в международном дипломатическом окружении, уже немало.

Джентльмен заглотнул виски как воду, проворчал:

- Проблемы... Разве само понятие “проблемы” применимо к существу, подобному вам? Вы не нуждаетесь в пище, насколько мне известно. Вам нет нужды зарабатывать на пропитание. Вы ведете себя, словно бессмертны в обоих смыслах.

- В обоих?

- Словно вас нельзя убить и вы не умрете от старости, - выдохнул джентльмен с клубом дыма от сигары. Дым тотчас утянуло в камин. Джентльмен проводил его чуть заметным движением взгляда и решительно спросил:

- Так зачем же вы здесь, на Земле? Только не врите о филантропии, не поверю. Что дает ваша помощь русским, я и так знаю. Мне интересно, что вся эта история дает лично вам?

Собеседник молчал несколько томительно-долгих минут. Наконец, произнес раздельно, тщательно выговаривая слова:

- Мне предстоить учиться быть сильным, правильно пользоваться всеми возможностями.

Джентльмен фыркнул:

- И вы так просто говорите мне это?

Матрос тоже фырнул, звякнул кубиками льда в опустевшем стакане:

- Ну вот вы узнали это про меня - и что? Что дальше? Чего вы этим добьетесь?

- Хороший вопрос... Честно говоря, я даже вам завидую. О, не только молодости, хотя и ей тоже. Но вот эта жуткая и беспощадная, сладкая и...

Джентльмен со стуком поставил опустевший стакан, пошевелил в воздухе пальцами, буквально нащупывая ускользающее определение:

- ...Страстная! Да, страстная свобода принимать любые решения. Без оглядки на парламент, короля, традицию, мнение света...

- Вам бы родиться Кромвелем, - усмехнулся матрос, разливая по третьей.

Джентльмен хихикнул:

- Раскрываю глаза: мама, я Черчилль!

В молчании снова засыпали льдом стаканы. Джентльмен вздохнул:

- Империи выгоднее дружить с вами. Пускай даже вы развиваете большевиков. Я спокоен, ибо знаю: там все держится на вас. После вашего исхода... Все рассыплется, как бы вы ни тешили себя мечтами.

- Отчего же?

- Для ускорения прогресса обязательно насыщение среды капиталами, человеческими ресурсами, прикладными научными знаниями и технологиями, элементарной базой для реализации текущих задач. Необходимы постоянные вызовы, не дающие остановиться на достигнутом. У вас худо-бедно действует последнее условие, но первых ваши соратники не то, чтобы не исполняют - они даже не понимают, насколько важна среда. Рабу достаточно лавки в бараке, незлобного надсмотрщика и хорошей кормежки... - тут, кстати, джентльмен с удовольствием выпил виски, причмокнул. - А взять хотя бы нашего средневекового виллана, воспетого вдоль и поперек Томми Аткинса. Томми уже подавай дом, жену, веселых детишек, мудрых стариков. Церковь, деревенский трактир, уверенность в защите сеньора и правоте монарха перед Богом. Ярмарку по воскресеньям с петушиными боями, с метким стрелком Робином Локсли, баллады о мельниковой дочке, сказки о Сарацинском заморье...

Джентльмен поставил снова опустевший стакан:

- Вы хоть приблизительно представляете себе, насколько много потребуется этому вашему “хомо новус”, коего вы пытаетесь выковать “молитвой Марксу”? Сколько крестьян вам понадобится для содержания одного-единственного коммуниста?

Матрос тоже допил и тоже стукнул стаканом.

- Я знаю. Мне представлять незачем. Сам видел. Читал мемуары.

- Империи выгоднее дружить с вами, - вздохнул джентльмен. - Только я бессилен убедить ее в этом.

- Благодарю за намек, - матрос подбросил на ладони черную пластинку, потом все же убрал в карман, проворчав: “Vogan умен, однако, план дороже...”

- Да я и не взял бы, - не поворачивая головы, отозвался джентльмен. - Вы же через эту штуковину меня слушать станете? Ничего личного, политика. Так?

Матрос разлил остатки по стаканам и отсалютовал своим, бросив кровавые отблески каминного пламени на стопку несекретных бумаг.

Дженльтмен повернулся к огню, прищурился и выпустил еще несколько клубов. Проворчал тоном засыпающего сторожа:

- Кстати, о русских делегациях. Какова будет ваша позиция по царским долгам... Если не секрет, разумеется?

Собеседник улыбнулся самую чуточку ехидно:

- Никакого секрета. Долги мы признаем только вместе с наследством.

- То есть?

- Вклады. Вклады царской семьи, вклады всяких там толстосумов, попадающие под конфискацию. Если вы признаете наш суверенитет над этими суммами, мы взаимно признаем и наши обязательства. Мы не отказываемся оплатить кредиты умершего дядюшки, но лишь при условии наследования за ним. Понятно?

Джентльмен хмыкнул:

- На это никто не пойдет. Почему бы вам просто не скинуть все обязательства на Крым? Я, грешным делом, думал, что вы для того и даровали Романову автономию.

Матрос развел руками:

- Нам необходимо признание. Мировое признание нас легитимными наследниками. Вопрос вкладов здесь вторичен. Деньги можно заработать. Золото намыть еще. А юридическое признание сбережет нам несколько лет времени. Время же запасать в консервы невозможно.

- Даже для вас?

- Даже для нас.

Джентльмен кивнул:

- Что ж, превосходный повод заболтать вопрос. Вы совершенно правильно его ставите, дрязги о наследовании тут понятны всякому. Конечно же, свои вклады сбежавшие эмигранты, по большей части, люди не последние, никому не уступят. А тогда и выплаты по долгам сделают всем ручкой... И вы не при чем, и “Лионский кредит” останется с носом... Ах, как жаль, что мы не можем дружить! Мы бы такие дела проворачивали!

- Проворачивать разные дела не обязательно с друзьями.

- Благодарю за намек, - джентльмен махнул рукой. - Завтра под Эйфелевой башней митинг. Открытое выступление вашего протеже. Месье Ситроен выведет свой завод, а полицию он уже купил. Уж если ему позволили вывесить свою рекламу на самой Эйфелевой башне... Войдя в сделку с профсоюзами, Андре надеется избежать забастовок и на этом обставить братьев Пежо. Вот и заигрывает с анархистами. К тому же, Андре азартен по натуре. Не удивлюсь, если однажды проиграет все свои фабрики где-нибудь в казино... Пойдете?

Матрос кивнул:

- Интересно послушать. Наверняка же явятся здешние белогвардейцы.

***

Белогвардейцы в Париже водились изначально. Ведь именно во Франции базировался Русский Легион, солдаты коего революцию не приняли, продолжая сражаться на стороне Антанты против Германии. Вдобавок, после революции здесь осело множество мигрантов, многие из которых работали у того же Ситроена и вовсе не нуждались в откровениях Махно, зная Россию еще и получше Нестора Ивановича. Понятное дело, представителями России на парижской конференции они считали вовсе не большевиков... И уж тем более, не украинских анархистов!

Сейчас человек сто самых активных эмигрантов толкались на набережной, примерно в километре от назначенного места митинга, переругиваясь между собой.

- ... Как ни старались затем большевики перещеголять самодержавный режим, и они должны были уступить перед гневом народа. Неужели из всего этого не ясно, что не военно-полевые суды, не цензура укрепляют власть, а доверие народа!

Полному господину в котелке и костюме для визитов горячо возражал молодой человек в рваной шинеле и разного цвета сапогах:

- Но, чтобы заслужить это доверие, нужно, прежде всего, чутко прислушиваться к голосу народа! Идти не против трудящихся масс, а вместе с ними. Только тогда будет действительно твердая и сильная власть. Пора понять это!

В Крыму за такие речи молодого бы уже били. Вместе с трудящимися массами, надо же! Но тут все же был Париж; эмигрантам хватило ума понять: раз большевики загнали их к станкам чужой страны, старые крики за “Православие! Самодержавие! Народность!” уже не проходят. Черт побери, ведь они сами-то сейчас кто? Токари, таксисты, инженеры, дворники, разнорабочие... Проклятые красные превратили всех их в ту самую трудящуюся массу!

Ничего не решив, толпа двинулась к подножию решетчатой башни, возносящейся к небу изящной, вогнутой со всех сторон, иглой. Давно ли великие литераторы, властители дум, сам Эмиль Золя! - писали: “Мы, писатели, художники, скульпторы, архитекторы и любители красоты Парижа, искренне выражаем наше возмущение во имя защиты французского стиля, архитектуры и истории, против нецелесообразной и ужасной Эйфелевой башни”. А сегодня вот, символ города.

Символ нового времени, новой ужасной эпохи, эпохи конструкторов, механиков, черного дыма фабричных труб, эпохи решетчатого железа.

И этот черно-красный воробей на трибуне у подножия, вещающий кому - парижанам! Парижанам, придумавшим самое слово “коммуна” за сто лет прежде рождения воробья?

- ... Капитализм решает все вопросы концентрацией ресурсов в одних руках! За счет грабежа рынков сбыта. Ему нужно постоянно расширять рынки сбыта, через оборот денег и товара работает все остальное. Для ускорения оборота можно уничтожить товар, можно потратить деньги на что-то ненужное. Лишь бы колесо крутилось все быстрее. В конечном итоге, оно и перемелет планету!

Белогвардейцы присоединились к все густеющей толпе слушателей. Парижане толкались с разинутыми ртами: ладно здешние анархисты, но русские? Страшные коварные русские, о которых вовсе доселе никто ничего не знал? А ничего, вблизи так и на людей похожи. Вот говорит седой, высокий, с хорошо поставленным басом, сразу на французском, хоть и с дичайшим акцентом:

- Коммунизм решает эти вопросы перераспределением ресурсов! Прежде всего нужно гарантировать жизненные потребности основной массы населения. За счет коллективных усилий быстрее получается концентрировать ресурсы, выделить лишние, направить их на нужды общины, предприятия или более крупных объединений. Поле одного крестьянина недостаточно для правильного севооборота, и без этого невозможны хорошие урожаи. Поле коммуны достаточно велико для восьмипольной системы, удобно для обработки техникой, что приносит недоступные одиночкам урожаи...

  Сделав передышку, Аршинов осмотрел прибывающих людей. Белые притащили под полами кастеты, обрезки труб, арматуры со строек. Но и парижские анархисты не дураки подраться. Вон, топорщатся одежды от припрятанных дубинок, вон мелькает стальная цепь. Ажаны смотрят с ленивым интересом. Тут все понятно: у них приказ не лезть, только не выпускать кашу из бочки. Пусть леваки с понаехалами уничтожают друг друга: Париж, чай, не каучуковый, не растягивается.

- ... Обе системы способны поднапрячься и выдать что-то жизненно важное. Обе системы способны к длительным усилиям. И обе системы имеют слабые места, где происходят регулярные поломки. Случайные, намеренные от диверсий, запланированные. Огромное влияние окажет менталитет! Личные жизненные ценности, навязанная извне пропаганда и тому подобное. Все это мы должны понимать. Чтобы достичь успеха, социология и психология нужны не меньше, чем экономическая теория!

В паузу вклинился тонкий задиристый вопль:

- Знаем ваши теории! “Кто был никем, тот встанет в семь!”

- Не навоевались, православные? - Нестор хлопнул Аршинова по плечу:

- Переводи! Слушайте меня, завтрашние парижане, слушайте, вчерашние русские!

Снова колыхнулась обтрепанная белая сотня, и снова не полезла в драку, обманывая себя мыслями, что можно узнать нечто новое и важное.

Правда заключалась в том, что драка никого уже не могла спасти.

Махно заговорил отрывисто, не забывая о паузах на перевод:

- Белое движение не завершилось победой потому! Что не сложилась белая диктатура! А помешали ей сложиться центробежные силы, вздутые революцией, и все элементы, связанные с революцией и не порвавшие с ней! Против красной диктатуры нужна была белая концентрация власти!

И вздрогнул Николай Львов, бывший деникинец: ведь именно такими словами набрасывал он контуры статьи в “Белое движение”. А Махно продолжал, и видел, что хорошо подготовило его черное зеркальце. То там, то здесь белые узнавали собственные мысли, замирали и задумывались.

- ... Чего хотели красные, когда они шли воевать? Мы хотели победить белых и, окрепнув на этой победе, создать из нее фундамент для прочного строительства своей коммунистической государственности. Вот чего хотели белые? Вы хотели победить красных. А потом? Потом — ничего! Лишь только дети могли не понимать, что силы, поддерживавшие здание старой государственности! Уничтожены, стерты до основания! И что возможностей восстановить эти силы не имелось никаких. Победа для нас была средством, для вас — целью, и притом — единственной. Есть ли здесь барон фон Раупах? Это из его статьи!

- Я только неделю назад задумал эту статью! - закричал названный из толпы. - Откуда вам это знать?

Махно состроил демоническую улыбку:

- А вот из Милюкова, хотите?

- К черту Милюкова! - закричал господин из белой сотни, одетый бедненько, но чистенько. - Я был в Одессе при Врангеле. Там всю союзную помощь воровали пароходами! Да я молился! Молился, господа! Глядя на эти сонмища негодяев, на этих разодетых барынь с бриллиантами, на этих вылощенных молодчиков, я чувствовал только одно! Я, Наживин, русский писатель, просил: ”Господи, пошли сюда большевиков, хоть на неделю, чтобы среди ужасов чрезвычайки эти животные поняли, что делают!“

Вокруг Наживина образовалось колечко пустого места.

- Ты что несешь, Иван!

- Все он правду сказал, хоть и красный!

- Какой я тебе красный! Я с Кутеповым Екатеринодар брал! Я был в белой армии! У меня вот шрам от буденновской шашки!

- А у нас в Ялте ровно год назад состоялась публичная лекция полковника Котомина, бежавшего из Красной Армии. Никто не понял горечи лектора, указавшего на то, что в комиссарской армии много больше порядка и дисциплины, чем у нас. Грандиозный скандал! Чуть не избили лектора, одного из самых идейных работников нашего национального Центра! Особенно обиделись, когда Котомин отметил, что в красной армии пьяный офицер невозможен, ибо его сейчас же застрелит любой комиссар или коммунист.

Люди закрутились от одного крикуна с другому, даже ветер с реки уже никого не отвлекал. Даже ажаны напряженно вслушивались в низкий рык Аршинова, исправно переводившего, что успел и умел из бурлящей в белой сотне выкриков.

- Барон, как вы смеете!

- Смею! Будь я в своем имении барон Будберг, я не посмел бы. А в Париже дворнику больше позволено, чем в России дворянину и патриоту! Я с Колчаком уходил, и вот что я вам скажу. Нами поставлена громадная кровососная банка больной России. Но! Переход власти из рук советских в наши руки не спасет Россию. Надо что-то новое, что-то до сих пор неосознанное. Тогда еще можно надеяться на медленное возрождение. Не знаю о большевиках, но нам у власти не быть, и это даже лучше!

- Лучше? Ах вы шкура, барон!

- Успокойтесь, господа! Угомонитесь! Перед французами стыдно! Вот, скажут, истые дикари. Правильно их большевики побили... - сделавший это замечние человек сразу же использовал наступившую тишину, чтобы спросить у Махно:

- Эй! Господин большевик!

- Анархист!

- Хорошо, анархист! Объясните нам кратко, чем ваш строй лучше?

Тут Аршинов отозвался быстрее:

- Французких булок на всех не хватит при любом раскладе. А вот черного хлеба хватит всем. Никто не облопается, но никто и не останется голодным, понимаете вы это?

Люди настороженно заворчали, однако же позволили оратору завершить прерванную речь; Аршинов, как любой хороший теоретик того времени, чувствовал настроение собравшихся и задуманный доклад завершил быстро.

В прениях никто на трибуну не вылез. Понятное дело, происходи все в том же Крыму, да хоть в селе Замудохино Урюпинского уезду - на русской земле! - любой белый нашелся бы с возражением. Там-то каждый был поручик Голицын, офицер и князь!

А когда ты проигравший войну парижский таксист, и сегодняшний митинг для тебя неполученные сто франков... Закладную за автомобиль, между прочим, еще выплачивать и выплачивать; кроме того, ежемесячный платеж за лицензию уже послезавтра... Ладно еще, холостой: семейные стреляются раз в месяц, как по расписанию.

Что ты возразишь?

Побежденные должны молчать.

Как зерна.

Парижане долго еще трещали, сбившись в кружок вокруг трибуны. Задавали непременный вопрос: “Правда ли, что у коммунистов жены общие?” Русские молчали угрюмо, не смея ни уйти, ни возразить.

Со стороны реки, от артиллерийского завода Ситроена, к ним подошел рослый матрос в старорежимной форме, вовсе без алых звезд или там бантов. Однако же все белые сразу отнесли нового персонажа не к своему кругу, а к тем, кто выступал с трибуны.

- Что, бедствуете? - очень просто и негромко спросил матрос; но почему-то его четко и ясно расслышали все эмигранты, и не расслышал почти никто из окружающих французов. Не ожидая ответа - и так все понятно - матрос объявил:

- После конференции будет принят золотой червонец. Тогда же откроется советское посольство. Идите все туда с повинной. На ком нет крови гражданских лиц, сможет вернуться. Перевезем сами. Семьи, у кого есть, примем.

- А что нам там делать?

- Да уж я вам найду применение. Всяко получше, чем парижские улицы мести.

В руках матроса словно бы волшебством возникла колода карт... Чистых карточек, раскрашенных с изнанки тремя полосами: черной, зеленой, белой.

- Наркомат информатики спрашивайте, господа бывшие угнетатели, а нынешние угнетаемые.

- А кто с долгами?

- Плевать, - улыбнулся моряк, - этих мы повезем вроде как на расстрел, а на такое добрые культурные европейцы вас всегда выпустят.

Матрос протянул обеими руками две стопки карточек, за которые даже не вспыхнула драка. Люди угрюмо расхватали картонные прямоугольнички и разошлись - иные почти бежали! - не смея до конца поверить в ослепительную вспышку надежды.

Матрос же ввинтился в толпу и уже говорил какому-то лощеному месье, напрасно пытающемуся отгородиться репортерским блокнотом:

- Я вот не понимаю всех этих споров про памятник Марату или там Людовику. Конечно, надо ставить! Оба! В самом центре города. И чтобы под постаментом у каждого домкрат с монетоприемником. Идет якобинец, бросает в щель десятку - Марат чуть поднялся, а Людовик немного опустился. Идет верный монархист, бросил десятку - все наоборот. Месье, вы только подумайте: все день и ночь примутся работать, чтоб немного приподнять своего кумира, врага же опустить. Вот вам и суммы на устройство метрополитена!

Ошарашенный месье только глазами хлопал, а матрос тем временем брал за пуговицу корреспондента знаменитой “Le Matin”, то есть: “Утро”

- Парк Ненужных Памятников имени Черепахи Тротиллы! Историки и туристы туда бы ходили приобщаться к наследию прошлого. Вот где можно всех держать вперемежку, авось там бронзовые цари с каменными революционерами не подерутся.

- Ну что, Нестор Иванович, - поднял взгляд матрос, добравшись до трибуны. - Со своей стрелкой вы отлично управились, мне бы так. Завтра не робейте там, в Версале. По здешнему счету, у вас ведь получилось государство вполне приличного размера.

***

+28


Вы здесь » NERV » Стартовый стол » ХОД КРОТОМ